Спящие девочки

Рут подошла ближе. Распахнула окно, легла животом на ледяной подоконник и посмотрела вниз. Внизу была ее улица. Рут смотрела из окна своей детской.

Она вздрогнула и проснулась. Села на кровати. Странный свет исчез. Окно их комнаты, как и всех прочих, не открывается. Оно закрыто решеткой, а по ту сторону — двор, освещенный теплым желтоватым светом фонарей. Лиза спит, отвернувшись к стене. Она дышит совсем не слышно. И пар не идет от ее дыхания, как от дыхания Рут. В комнате невыносимо холодно. Здесь замерзает все. Воздух кажется наполненным кристалликами льда. И пар странный, как облачко пыли. Как сдутый сквозняком с зеркальца кокаин.

А в окно заглядывает огромный глаз. Такой большой, что Рут видит только зрачок — мутный, желто-зеленый. Нечеловеческий.

И она снова просыпается. Поднимает тяжелые веки, свинцовые ресницы. Одеяло сбилось, потому ей холодно. Лиза не спит, она лежит, повернувшись к Рут, совершенно неподвижно. Ее глаза в тени невидимы, а худое бледное лицо похоже на череп.

— Что со мной? — шепотом спрашивает Рут, поправляя одеяло.

— Это от еды. — Неприятно громко отвечает Лиза. — Так бывает в первые дни. Ты потом все забудешь.

Но Рут не забыла. Она собиралась есть как можно меньше, а лучше — не есть вообще. Но одна из воспитательниц наблюдала. Во время завтрака она стояла над Рут и очень внимательно следила, чтобы та съела все. А еда в школе-госпитале была очень вкусной. Особенно десерт и конфеты, которых можно брать сколько хочешь. Для конфет на платье был специальный кармашек с подкладкой из тонкой пленки, чтобы растаявшие карамельки и шоколад не пачкали ткань.

После завтрака Рут не почувствовала ничего подозрительного. Равно как и после обеда. Только цветы в полдень пахли еще острее, еще безнадежнее. И тени лежали в углах, как гниющие тряпки.

Пришла очередь Рут дежурить по кухне — мыть тарелки и чашки. В воспитательных целях девочек приобщали к труду. Рут находила их работу совершенно бесполезной, ведь в углу пылилась посудомоечная машина — у всех на виду, а покрытие газовых плит было непригорающим и бактерицидным. Эти плиты не нужно мыть после каждого использования.

Напарницей Рут оказалась нервная очень бледная девочка со следами выведенных татуировок на шее и запястьях. Ее волосы торчали неаккуратными клочками, выдавая то, что их недавно очень неумело остригли.

— Это моя соседка. — Пояснила девочка, указывая на свою прическу. — Пронесла в комнату ножницы и обрезала мне волосы ночью. Меня зовут Джорджина. А тебя?

— Рут.

— Что ты такого натворила, что тебя поселили с головоломкой?

— С кем? — не поняла Рут.

— Тс-с-с. — Опомнилась Джорджина, но на пороге кухни уже появилась воспитательница. Почти старуха, очень толстая и низенькая. В Пределе такие люди редкость. Рут всегда казалось, что подобных граждан держат исключительно для нужд кинематографа. Женщина, как могла, скрестила руки на груди и привалилась плечом к дверному косяку.

Рут сразу поняла, что их подслушивали. Судя по тому, с каким вниманием одна из сотрудниц школы следила сегодня за Рут во время завтрака и обеда, ее ночной разговор с Лизой тоже не был тайной для администрации. Джорджина одарила воспитательницу сияющей улыбкой и, как ни в чем не бывало, сообщила:

— Я здесь за то, что помогала моим подружкам и просто девочкам из моей школы избавляться от беременности. Я, знаешь ли, мечтаю стать врачом. И я им стану. Во всяком случае, ни у кого из моих пациенток не было осложнений. Так что врач из меня будет хороший.

Воспитательница усмехнулась с явным пренебрежением. Рут поежилась, едва не выронила тарелку, но ничего не ответила.

— А ты здесь за что? — не отставала Джорджина.

— Превышение допустимой самообороны. — Рут вспомнила слова адвоката. Он хотел, чтобы обвинение звучало именно так.

— Предумышленное убийство с особой жестокостью. — Подала голос воспитательница. — Работайте молча.

Джорджина сделала Рут знак не возражать.

Как бы то ни было, кошмары больше не приходили. Наоборот, Рут никогда не спала так крепко и спокойно, как здесь.

В здешнем уюте было что-то зловещее. В комнатах, учебных классах и коридорах царила такая чистота и порядок, какие встретишь только в палатах для неизлечимо больных, казармах и камерах смертников. Полы, пахнущие дезинфицирующим составом, платья и постели, в которые въелся запах прачечной. Клумбы с ароматом транквилизаторов.

От спокойствия, царившего в школе, от искусственно поддерживаемой умиротворенности, доброжелательности, внимания адреналин закисал в крови. Рут недоумевала — неужели администрации не понятно, что девочкам хочется поиграть, пошуметь. Разбить что-нибудь, забраться куда не следует? Такой порядок — чрезмерный, избыточный, не просуществует долго, ведь все избыточное нестабильно — оно саморазрушается.

Это взрослые любят жизнь, похожую на сон. Хотят покоя и стабильности. Мечтают приходить домой и дремать перед телевизором, убаюканные огнями святого Эльма. Дети мечтают лететь на свет, обжигая крылья, разрушая все вокруг. Оставляя шрамы на своих и чужих венах.