Станционный подсматриватель

Январь, 2020 — Путешествия заставляют особенно остро чувствовать время. Двухдневный визит на Родину кажется бесконечно долгим. Но вот щелчок, и ты снова в дороге: посреди бушующего океана, над свинцовыми тучами или в поезде. И твой дом теряется где-то в туманной низине безвременья. Пока ты пытаешься отдохнуть от войн, охоты и революций, отдых кажется бесконечным, распластанным во времени. Но пока поезд мчится по железной дороге, время сжимается для тебя в здесь и сейчас. И эта сингулярность настоящего, невыносимо жуткая в своей тотальности, не отпускающая ни на миг, и является только подлинной жизнью, когда ты никуда не денешься от самого себя, не сбежишь из опечатанного вагона. У тебя нет ни прошлого, ни будущего, ибо их сожрало это настоящее, затянуло в себя, подобно чёрной дыре. С этим состоянием сравнится лишь встреча рассвета после плодотворной ночи. Да нет, и она не сравнится. Или радость прибытия, радость возвращения? Но нет, и они не сравнятся. Та радость быстро улетучивается, сменяясь пониманием, что история стирает не только сюжеты и лица, но даже декорации, на фоне которых разворачивались события прошлого. Время не щадит актёров — это понятно. Но оно не щадит и сцену — и это грустно. Актёры живы и рады бы освежить старый спектакль, и собираются они вместе, и приходят в свой окутанный туманом театр. А вместо сцены обнаруживают пустоту, загримированную под новые декорации. Но это не их декорации. Это для других, новых актёров, с которыми судьба их уже не сведёт. А зрители? Они всё равно приходят, приходят поддержать своих любимых актёров. Но только время не щадит и зрителей.

Спецпоезд Мурманск—Москва уже два часа заставлял рельсы подпевать бурану, а Лера всё не решалась заговорить с попутчиками. Лицо одного было надёжно спрятано за патлами тёмно-каштановых волос, поэтому непонятно было: спит он или бодрствует. Второй покуривал сигару, нарушая сакральное табу российских поездов, и разговаривал со своим отражением в оконном стекле. Зеркальный собеседник задумчиво кивал и понимающе смотрел на рассказчика.

Чем гуще была тьма снаружи, тем чаще любитель путешествий и монологов замолкал, дымил, прислушивался к подвыванию умирающей вьюги, высматривал кого-то посреди снежных полей, бескрайних и пустых. Вскоре появились первые лесопосадки, их сменили природные перелески. Когда же к железной дороге угрожающе подступили скелеты вековых лиственных и призраки столетних хвойных, занервничал даже молодой шатен. Он то и дело прилипал к стеклу, поглядывая в сторону условного противника сквозь маскировочную сеть густых вихров.

Поезд едва заметно замедлил ход.

Вихрастый о чём-то испуганно спросил своего старшего спутника. Лера разобрала только слово «grau» — серый.

— Морисик, где твои манеры? — деланно возмутился курильщик.

— Говори по-русски, чтобы фройляйн нас понимала.

— Накосячил, майн герр! Мы скоро залогинимся на серой станции. Може порофлить с локальных мемов, — вихрастый говорил с акцентом, но довольно бегло. Язык он учил, сидя в чат-рулетках и молодёжных пабликах.

«Я и по-русски вас двоих не понимаю», — хотела съязвить фройляйн.

— Смотрите в окно внимательней, если не хотите пропустить неуловимое движение за деревьями, — предупредил герр.

— Наш поезд сопровождают.

Кому бы это могло понадобиться? Сопровождать поезд. Лера представила деревенского старика в бурке и ушанке, мчащегося с шашкой наголо на худой кобыле. Но безобидный образ растворился, уступая место кому-то несуразному, лохматому, с копытами и вывернутыми коленями, с жёлтыми глазищами навыкате. Вместо лёгкой ухмылки губы непроизвольно вытянулись в тревожную трубочку.

— Когда-то мы с вашим фатером вместе работали над проблемой таких вот бегунов-сопровождающих.

— Что значит работали?!

— Ну как бы Вам объяснить. Пытались намазать свои знания на хлеб насущный.

— Кто же Вы по профессии? — удивление победило природную скромность.

— Мы политические беж… — охотно откликнулся Морис.

— Артисты, — перебил курильщик.

— Политические артисты? — девушка не понимала, кто кого здесь держит за круглых идиотов: то ли она своих странных попутчиков, то ли они свою провожающую, не покинувшую вагон вовремя.

— Что вас смущает? Хотите, Морисик достанет гавайскую гитару и споёт пропагандистский романс?

— Откажусь, пожалуй.

— Жаль. Вот ваш фатер никогда не упускает возможности пару-тройку маршен цу зинген. В девяностых мы с ним хорошо спелись. Стали настоящими коллегами.

— Вы фатером ошиблись.

— Ни в коей мере.

— Но мой папа священник, а никакой не артист! Точно не политический.

— О! Не счесть арабов в каменных пещерах, не счесть артистов в море клерикальном. Семинария даст фору любому театральному училищу. После векового затишья у церковной труппы вновь, — сигара начертила крестик, — дер гроссе бенефис.

Поезд заскрипел тормозами. В ответ заскрипел электромеханический голос из репродуктора. Пепельный свет хилого фонаря заглянул в окошко.

— Бегун слился, — Морис поспешил обнадёжить попутчицу.

— Не слился, — поправил демонолог.