Не помню, сколько мне было, когда меня впервые туда отправили, но с тех пор, как себя помню, я уже не пытался убежать из подвала. То есть он существовал как бы всегда — как папа, мама и брат на Новый Год. Даже Кристина появилась потом, ее появление я прекрасно помню, а вот появление в моей жизни Страшного Жуткого Подвала — нет…
47 мин, 33 сек 4152
— Ты верно выбрал, Витторе. Это мне гореть в геенне огненной за компанию с твоими дорогими родителями, упокой Господь их глупые души… За все отвечу, одно лишь мучит. Сейчас бы пулю в лоб твоему братцу, и Господь, глядишь, и простил бы меня… Но кто же знал — а ты, дон Витторе, даже заради блага моей души и совести не сделаешь этого. Не сможешь. Эх, Виталька…
Я искренне любил дядю — научившего меня жарить яичницу и свозившего меня таки на рыбалку. Но, вырастая, мы узнаем то, что порой хотелось бы не знать. Я искренне верю, что дядя не знал, что в рванувшем доме Котовских спали близнецы. Не знал, что его люди убьют Махровцева вместе с трехлетней дочерью. И мне хочется верить, что утюги, паяльники и снайперские пули… тот дядя, которого я помню, этого, конечно, не знал.
Мне не интересно, что сталось с «наследством», я отошел от дел, так и не занявшись ими — все это знали, только двое особо сумасшедших попытались устроить покушение. Но дядя оплатил мне двух пожизненных телохранителей. И они разнесли бедняг в кровавые ошметки, а потом надобность в охранных услугах, в общем-то, отпала, потому что обо мне забыли.
И никто из моих коллег, я полагаю, и не подозревает, кем я должен был стать, если бы в душе не оставался Виталием.
Я мог бы стать победителем, но выбрал жизнь.
Такая вот дольче вита.
И когда брат начинает жаловаться на то, что мы с Кристиной своей правозащитной деятельностью ломаем ему всю малину — это русское словечко он из своего лексикона не выбросил — я не пытаюсь как-то аргументировать свою позицию. Все он и так понимает. И почему мы с Кристей не любим оружие — тоже. И почему не хотим, чтобы дети встречали день рождения в бункерах. Которые выживут. На всех-то бункеров не хватит.
У Энтони нет детей. Это общеизвестно. Но я-то знаю, что в одной маленькой европейской стране есть среднестатистический домик, в котором растут двое детей — мальчик и девочка, и в котором для них готов свой подвал, оснащенный по последнему слову техники, но таящий не тайны пиратов и кладов, а бесконечные дни личного кошмара и одиночества.
И Энтони только делает вид, что не знает, что об этом домике с подвалом знает кто-то еще. И не только я.
Вот и недавно — пришел выпить чаю с виски, а закончил скандалом:
— Да ты знаешь, сколько я на этот проект лет положил?! И что, с легкой руки моих собственных — собственных! — гешвистеров все это коту под хвост?
— Родных, — поправил я.
— Чего? — не понял Энтони.
— Родных. Не собственных.
— Твою мать…
— Нашу.
— Не придирайся к словам! Знал бы я, что таким вырастешь!
— И что? Остался бы в октябре в Штатах?
Энтони не ответил и вылетел, хлопнув дверью.
Конечно, еще позвонит, и, как обычно, скажет:
— Тебе лечиться надо, после тех двух месяцев в подвале ты совсем, брат, сбрендил. Ты просто параноик; честное слово, я упеку тебя в психушку, шизофреник несчастный! Везде тебе постядер мерещится. Оглянись: никто не посягает на твою драгоценную жизнь! Никто не собирается ничего взрывать! Это просто бизнес, неужели не понимаешь?!
Мне-то что от того, разразится ли над Землей радиоактивный дождь, или сдвинется ее магнитная ось, или еще как-то грянет гром и разверзнутся хляби небесные? В любом случае, чтобы сейчас не произошло, мой личный апокалипсис остался далеко позади, когда я стоял перед дверями, которые нельзя было открыть, а на сундуке умирала маленькая Кристинка.
Что бы там не думал Энтони, а я люблю тебя — «новогоднего» старшего брата.
— Дурак ты, Энтони, — отвечу я.
А что я еще могу ему ответить?
Я искренне любил дядю — научившего меня жарить яичницу и свозившего меня таки на рыбалку. Но, вырастая, мы узнаем то, что порой хотелось бы не знать. Я искренне верю, что дядя не знал, что в рванувшем доме Котовских спали близнецы. Не знал, что его люди убьют Махровцева вместе с трехлетней дочерью. И мне хочется верить, что утюги, паяльники и снайперские пули… тот дядя, которого я помню, этого, конечно, не знал.
Мне не интересно, что сталось с «наследством», я отошел от дел, так и не занявшись ими — все это знали, только двое особо сумасшедших попытались устроить покушение. Но дядя оплатил мне двух пожизненных телохранителей. И они разнесли бедняг в кровавые ошметки, а потом надобность в охранных услугах, в общем-то, отпала, потому что обо мне забыли.
И никто из моих коллег, я полагаю, и не подозревает, кем я должен был стать, если бы в душе не оставался Виталием.
Я мог бы стать победителем, но выбрал жизнь.
Такая вот дольче вита.
И когда брат начинает жаловаться на то, что мы с Кристиной своей правозащитной деятельностью ломаем ему всю малину — это русское словечко он из своего лексикона не выбросил — я не пытаюсь как-то аргументировать свою позицию. Все он и так понимает. И почему мы с Кристей не любим оружие — тоже. И почему не хотим, чтобы дети встречали день рождения в бункерах. Которые выживут. На всех-то бункеров не хватит.
У Энтони нет детей. Это общеизвестно. Но я-то знаю, что в одной маленькой европейской стране есть среднестатистический домик, в котором растут двое детей — мальчик и девочка, и в котором для них готов свой подвал, оснащенный по последнему слову техники, но таящий не тайны пиратов и кладов, а бесконечные дни личного кошмара и одиночества.
И Энтони только делает вид, что не знает, что об этом домике с подвалом знает кто-то еще. И не только я.
Вот и недавно — пришел выпить чаю с виски, а закончил скандалом:
— Да ты знаешь, сколько я на этот проект лет положил?! И что, с легкой руки моих собственных — собственных! — гешвистеров все это коту под хвост?
— Родных, — поправил я.
— Чего? — не понял Энтони.
— Родных. Не собственных.
— Твою мать…
— Нашу.
— Не придирайся к словам! Знал бы я, что таким вырастешь!
— И что? Остался бы в октябре в Штатах?
Энтони не ответил и вылетел, хлопнув дверью.
Конечно, еще позвонит, и, как обычно, скажет:
— Тебе лечиться надо, после тех двух месяцев в подвале ты совсем, брат, сбрендил. Ты просто параноик; честное слово, я упеку тебя в психушку, шизофреник несчастный! Везде тебе постядер мерещится. Оглянись: никто не посягает на твою драгоценную жизнь! Никто не собирается ничего взрывать! Это просто бизнес, неужели не понимаешь?!
Мне-то что от того, разразится ли над Землей радиоактивный дождь, или сдвинется ее магнитная ось, или еще как-то грянет гром и разверзнутся хляби небесные? В любом случае, чтобы сейчас не произошло, мой личный апокалипсис остался далеко позади, когда я стоял перед дверями, которые нельзя было открыть, а на сундуке умирала маленькая Кристинка.
Что бы там не думал Энтони, а я люблю тебя — «новогоднего» старшего брата.
— Дурак ты, Энтони, — отвечу я.
А что я еще могу ему ответить?
Страница 13 из 13
