Вы знаете, что такое полиция? Это полая милиция. Полые внутренние органы. Но, только, не смейтесь. Это не шутливая, а, наверное, скорее, даже мрачная история. Не страшная, не дешёвый хоррор, а именно мрачная.
152 мин, 48 сек 16719
Но сейчас ему было не до воспоминаний. Если стерва-библиотекарша опять снимет свои туфельки и начнёт красться босиком, чтобы не спугнуть эту мышь, которая ворует из очень многих книжек страницы, то Бондаренко ей устроит. Он «вымахает» в свой прежний двухметровый рост и устроит разборку. Вернее говоря, очередную словесную перепалку. Ведь Бондаренко только сейчас понял, из-за чего у них конфликт с этой библиотекаршей, который тянется уже долгие и долгие годы. Она ревнует его к пустому месту: она постоянно жаловалась, что Бондаренке нет никакого дела до того, есть она рядом или её нет. Она могла на это жаловаться только в самом крайнем случае, если подозревает Бондаренку в грехе прелюбодеяния. Но она прекрасно знает, что у Бондаренки совершенно никого нет и никогда не было. Тем не менее, она продолжает его к кому-то ревновать. То есть, всё до безобразия просто. Если хочешь разгадать логику (женскую логику) этого паршивого конфликта, как загадку, то это не займёт большего труда, чем «два пальца об асфальт» — любимое Бондаренкино выражение. И вот именно это больше всего злило библиотечного милицейского:«Какого хрена я так долго не мог угадать это до омерзения простое решение? То, что эта стерва знает, что она не выдумывала объекта для ревности (не рисовала его в своих фантазиях так же аутично и бессознательно, как я принимаю размеры собственного пениса, если хочу поискать нужные мне книжки, чтобы полностью стереть всю эту никому ненужную трусливую заячью память у очередного Степашки), но всё равно продолжала ревновать. Ей, просто, ревновать очень нравится. Даже, если совершенно не к кому. Что за вредная стерва?»
Он, конечно, понимал, что вредной стерве необязательно ревновать его к несуществующим объектам (как то книжным персонажам, о которых она могла начитаться в «несуществующих» же художественных опусах, чего не скажешь о не умеющем читать библиотечном милиционере) или субъектам, которые приснились в её глупых женских эротических снах. То есть, понимал, что библиотекарша может ревновать его к детям, но ни за что бы не согласился. Дети — не считаются. Дети — это и есть то самое пустое место, о котором он говорит. Милицейский считал: детей надо любить, а не выбирать объектами ревности. Поэтому он категорически не верил, что библиотекарше вздумается выбирать детей, как объект для соперничества, а полигоном для беспричинной бабьей ревности — милиционера Бондаренко. Нет-нет, эта стерва его ревнует именно к тому, кого нет и быть не может. Ну, не настолько же она одурела? Совсем нет — обычная, беспричинная бабья ревность.
И, вот, он собирался использовать эту книгу Памяти, как манок, на который приползёт библиотекарша, чтобы Бондаренко перестал претворяться собственным пенисом, мгновенно вырос до своего обычного-двухметрового роста, и высказал этому синему чулку всё то, что он о ней думает. То есть, озвучил мысль, которая только сейчас его осенила. И, конечно, в такой момент ему было не до глупого зайчишки-трусишки-степашки. Правда, при этом Бондаренко так же не учёл, что Степашка был не просто Степашкой, а ещё и Хрюшей. И вот, эта стычка с Хрюшей может подложить ему очень неплохую свинью. Потому что механизм превращений уже заработал и его теперь не остановишь. Началось всё с того, что Бондаренко уменьшился до своего гномикового размера пениса, а закончилось тем, что квартира, которая превратилась сначала в Полую Милицию, а потом в библиотеку с бесконечно длинными стеллажами, между которыми можно гонять на байке, приняла совершенно непривычный облик — ледяной пустыни.
Бондаренко знал, что библиотечная стерва не синий чулок, а байкерша, поскольку гоняет на его мотоцикле между стеллажами, но, если библиотеку превратить в пустыню, где каждая песчинка покрыта инеем, то байк на катке — совершенно бесполезен, поскольку он ездит по льду (по гаревым дорожкам), как по вертикали, потому что байкер при своей скоростной езде передвигается исключительно лёжа на левом боку… Конечно, в зависимости оттого, правша он или левша… Всех левшей нужно переключить на левостороннее движение.
То есть, Бондаренко был уверен, что библиотекарша, даже если возьмёт его байк, всё равно не сможет перемещаться на нём по льду. По льду может перемещаться только он — Бондаренко. Вернее, не по льду, а подо льдом.
5
Двойник Бондаренкиного сына не хотел идти туда, куда тянул его Коленкин.
— Это вообще дебильный дом, — возмущался он. — Ты помнишь, как провалился в подъезде? А если мы опять туда попрёмся, то… То где гарантия, что весь дом вместо подъезда не провалится в эту стебанутую каналезонку?
— Какую «каналезонку»?! Я же тебе говорил, что там морская, то есть солёная вода!
— Не помню, чтобы ты мне это говорил…
— Ты придуриваешься или на самом деле ни хрена не помнишь? Ты хотя бы помнишь, что тебе с этим папенькиным сынком нужно поменяться телами? Или тебе вообще уже всё пофиг.
— Нет, ну это-то я не отрицаю…
— А ты помнишь, что в том доме живёт этот ублюдок? Ну, который (вернее, которая) ножом пыталась мне угрожать. Помнишь?
Он, конечно, понимал, что вредной стерве необязательно ревновать его к несуществующим объектам (как то книжным персонажам, о которых она могла начитаться в «несуществующих» же художественных опусах, чего не скажешь о не умеющем читать библиотечном милиционере) или субъектам, которые приснились в её глупых женских эротических снах. То есть, понимал, что библиотекарша может ревновать его к детям, но ни за что бы не согласился. Дети — не считаются. Дети — это и есть то самое пустое место, о котором он говорит. Милицейский считал: детей надо любить, а не выбирать объектами ревности. Поэтому он категорически не верил, что библиотекарше вздумается выбирать детей, как объект для соперничества, а полигоном для беспричинной бабьей ревности — милиционера Бондаренко. Нет-нет, эта стерва его ревнует именно к тому, кого нет и быть не может. Ну, не настолько же она одурела? Совсем нет — обычная, беспричинная бабья ревность.
И, вот, он собирался использовать эту книгу Памяти, как манок, на который приползёт библиотекарша, чтобы Бондаренко перестал претворяться собственным пенисом, мгновенно вырос до своего обычного-двухметрового роста, и высказал этому синему чулку всё то, что он о ней думает. То есть, озвучил мысль, которая только сейчас его осенила. И, конечно, в такой момент ему было не до глупого зайчишки-трусишки-степашки. Правда, при этом Бондаренко так же не учёл, что Степашка был не просто Степашкой, а ещё и Хрюшей. И вот, эта стычка с Хрюшей может подложить ему очень неплохую свинью. Потому что механизм превращений уже заработал и его теперь не остановишь. Началось всё с того, что Бондаренко уменьшился до своего гномикового размера пениса, а закончилось тем, что квартира, которая превратилась сначала в Полую Милицию, а потом в библиотеку с бесконечно длинными стеллажами, между которыми можно гонять на байке, приняла совершенно непривычный облик — ледяной пустыни.
Бондаренко знал, что библиотечная стерва не синий чулок, а байкерша, поскольку гоняет на его мотоцикле между стеллажами, но, если библиотеку превратить в пустыню, где каждая песчинка покрыта инеем, то байк на катке — совершенно бесполезен, поскольку он ездит по льду (по гаревым дорожкам), как по вертикали, потому что байкер при своей скоростной езде передвигается исключительно лёжа на левом боку… Конечно, в зависимости оттого, правша он или левша… Всех левшей нужно переключить на левостороннее движение.
То есть, Бондаренко был уверен, что библиотекарша, даже если возьмёт его байк, всё равно не сможет перемещаться на нём по льду. По льду может перемещаться только он — Бондаренко. Вернее, не по льду, а подо льдом.
5
Двойник Бондаренкиного сына не хотел идти туда, куда тянул его Коленкин.
— Это вообще дебильный дом, — возмущался он. — Ты помнишь, как провалился в подъезде? А если мы опять туда попрёмся, то… То где гарантия, что весь дом вместо подъезда не провалится в эту стебанутую каналезонку?
— Какую «каналезонку»?! Я же тебе говорил, что там морская, то есть солёная вода!
— Не помню, чтобы ты мне это говорил…
— Ты придуриваешься или на самом деле ни хрена не помнишь? Ты хотя бы помнишь, что тебе с этим папенькиным сынком нужно поменяться телами? Или тебе вообще уже всё пофиг.
— Нет, ну это-то я не отрицаю…
— А ты помнишь, что в том доме живёт этот ублюдок? Ну, который (вернее, которая) ножом пыталась мне угрожать. Помнишь?
Страница 29 из 43
