Вы знаете, что такое полиция? Это полая милиция. Полые внутренние органы. Но, только, не смейтесь. Это не шутливая, а, наверное, скорее, даже мрачная история. Не страшная, не дешёвый хоррор, а именно мрачная.
152 мин, 48 сек 16725
То есть, из Бондаренкиной двери лился до такой степени яркий свет, словно эта дверь каким-то странным способом была перепутана с красивым летним окном у бабушки на даче (Света очень любила раскрывать окно в своей комнате пошире, чтобы комната за день успела как можно больше наполниться солнцем); и за этим окном светит солнце, в то время как на улице, из которой Коленкин ввёл её в эти серые и жуткие коридоры, всё небо усеяно пеленой облаков уже вторую неделю. Поэтому, несомненно, Свете было интересно подойти к Бондаренкиной двери поближе, чтобы полюбоваться, что же такого изумительного увидел за ней Коленкин и позвал её, чтобы всё это показать. И она не просто шла, а уже почти бежала.
Но нога обо что-то очень больно долбанулась — о какой-то штырь — и бегущий мальчик чуть не кувыркнулся. Бегущий Бондаренко. Вернее, двойник его сына.
Когда он склонился, чтобы присмотреться, то непонятно было, кто на кого смотрит. Дуло пистолета смотрело на сына Бондаренко и, видимо, было вовсю готово его прострелить. Рукоятка этого пистолета застряла в прощелине между панелями пола (линолеум накрывал эти панели, но местами был ободран и проглядывали пролысины бетона) и дуло смотрело в потолок. Кто всунул этот «пушкарь» между двумя бетонными плитами и, главное, зачем, было не менее непонятно, чем всё остальное, на что Света обращала внимание эти последние дни, сразу после того, как из её книги Памяти вырезали все страницы, но вклеили листы из других (обычных) книг, и после того, как с её телом началась такая чертовщина. Вообще, если потерять всю память, то день сурка, в котором живут очень многие люди, неожиданно может перекраситься в фильм ужасов. Так как появится очень много нового и неизвестного, чего с потерявшим память человеком никогда до этого не происходило и он не то, чтобы обескуражен, а не знает, как вклиниться во всё это происходящее действо. Попытаться его изменить, потому что всю жизнь, буквально с рождения, привык её менять: бороться с этой несносной жизнью, чтобы хоть что-то изменилось к лучшему. То есть, память уничтожена, но старая привычка сохранилась, поэтому потерявший память человек продолжает жить как по инерции, но не понимает, что происходит вокруг. И это больше всего пугает. Примерно так же, как дуло пистолета, смотрящее Свете в лицо.
Света взвизгнула от неожиданности (взвизгнул юноша — тело Лёлика Бондаренко), но её никто не услышал, потому что Коленкин и Хрюша были уже в самом низу и подходили к выходу из подъезда.
Коленкин уставился на сугроб, как баран на новые ворота. Когда он входил в это здание, то прекрасно помнил, что сугроб был нетронутым, а сейчас его практически не было и зияла огромная дырка проруби, со снежно-ледяной кашей.
— Ты не думай, что здесь опять кто-то провалился и долго вылазил, — сказал ему Хрюша перед тем, как Витёк недоумённо уставился на прорубь. — По проруби точно видно, что это был милицейский. Понял или не понял? Он вылазил из-под воды.
— Слышь, а чё ты всё время «понял» говоришь? — произнёс Коленкин, чтобы заполнить паузу (чтобы Хрюша не подумал, что этот Коленкин испугался услышанному). — И вообще, откуда ты знаешь столько всего? То, что Бондаренко вылазил, и так далее… Ты часом не экстрасенс?
— Да нет, это я от радости! Понял? У меня всегда так бывает. Если я сильно чему-то обрадуюсь, то на меня… Ну, как будто приходит озарение…
— Нисходит, — поправил его Коленкин.
— Чё?
— Озарение — нисходит.
— Ну да. Просто я обрадовался, что добрался до этого подъезда и дом опять в библиотеку не превратился! Понял?
— Вот бы здесь Света была, — мечтательно пробубнил Коленкин. — Она бы попробовала на вкус эту воду и наконец-то поверила, что она морская, а не «канализационная»…
— Чё? — опять промычал Хрюша свой излюбленный паразит (в жизни у него было только два слова-паразита: постоянно «чёкать»-переспрашивать и, когда что-то рассказывает, часто повторять «понял?»).
— Я говорю, была бы здесь Света… Не туда бы попёрлась, к Бондаренкиной двери, а спустилась бы вместе с нами… Вот было бы классно!
— Интересно… — зачесал затылок Хрюша. — А как это ты того «клонированного Бондаренко» называешь какой-то Светой! И так о нём говоришь, ну, как будто бы он голубой… Ой, извини! Я же не в обиду. Ну, ты же понял? — подмигивал ему Хрюша.
6
В это время Света с трудом выдернула пистолет из прощелины — хорошо его забил туда кто-то; наверно кувалдой в этот зазор его заколачивали. Она подняла и внимательно в него всматривалась. Наверно, ей хотелось узнать, настоящий он или «искусственный» — Света совершенно не разбиралась в оружии и держала«пушкарь» в руках, можно сказать, первый раз в своей жизни. У неё вырезали страницы из книги Памяти, но это сейчас было совершенно неважно. Пистолет, впрочем, был обыкновенным«макаровым» — табельным оружием любого милицейского. Конечно, не того, который охраняет библиотечные книжки от«вороватой детворы» и у которого нет на плечах погон, поскольку он выдрал их«с мясом».
Но нога обо что-то очень больно долбанулась — о какой-то штырь — и бегущий мальчик чуть не кувыркнулся. Бегущий Бондаренко. Вернее, двойник его сына.
Когда он склонился, чтобы присмотреться, то непонятно было, кто на кого смотрит. Дуло пистолета смотрело на сына Бондаренко и, видимо, было вовсю готово его прострелить. Рукоятка этого пистолета застряла в прощелине между панелями пола (линолеум накрывал эти панели, но местами был ободран и проглядывали пролысины бетона) и дуло смотрело в потолок. Кто всунул этот «пушкарь» между двумя бетонными плитами и, главное, зачем, было не менее непонятно, чем всё остальное, на что Света обращала внимание эти последние дни, сразу после того, как из её книги Памяти вырезали все страницы, но вклеили листы из других (обычных) книг, и после того, как с её телом началась такая чертовщина. Вообще, если потерять всю память, то день сурка, в котором живут очень многие люди, неожиданно может перекраситься в фильм ужасов. Так как появится очень много нового и неизвестного, чего с потерявшим память человеком никогда до этого не происходило и он не то, чтобы обескуражен, а не знает, как вклиниться во всё это происходящее действо. Попытаться его изменить, потому что всю жизнь, буквально с рождения, привык её менять: бороться с этой несносной жизнью, чтобы хоть что-то изменилось к лучшему. То есть, память уничтожена, но старая привычка сохранилась, поэтому потерявший память человек продолжает жить как по инерции, но не понимает, что происходит вокруг. И это больше всего пугает. Примерно так же, как дуло пистолета, смотрящее Свете в лицо.
Света взвизгнула от неожиданности (взвизгнул юноша — тело Лёлика Бондаренко), но её никто не услышал, потому что Коленкин и Хрюша были уже в самом низу и подходили к выходу из подъезда.
Коленкин уставился на сугроб, как баран на новые ворота. Когда он входил в это здание, то прекрасно помнил, что сугроб был нетронутым, а сейчас его практически не было и зияла огромная дырка проруби, со снежно-ледяной кашей.
— Ты не думай, что здесь опять кто-то провалился и долго вылазил, — сказал ему Хрюша перед тем, как Витёк недоумённо уставился на прорубь. — По проруби точно видно, что это был милицейский. Понял или не понял? Он вылазил из-под воды.
— Слышь, а чё ты всё время «понял» говоришь? — произнёс Коленкин, чтобы заполнить паузу (чтобы Хрюша не подумал, что этот Коленкин испугался услышанному). — И вообще, откуда ты знаешь столько всего? То, что Бондаренко вылазил, и так далее… Ты часом не экстрасенс?
— Да нет, это я от радости! Понял? У меня всегда так бывает. Если я сильно чему-то обрадуюсь, то на меня… Ну, как будто приходит озарение…
— Нисходит, — поправил его Коленкин.
— Чё?
— Озарение — нисходит.
— Ну да. Просто я обрадовался, что добрался до этого подъезда и дом опять в библиотеку не превратился! Понял?
— Вот бы здесь Света была, — мечтательно пробубнил Коленкин. — Она бы попробовала на вкус эту воду и наконец-то поверила, что она морская, а не «канализационная»…
— Чё? — опять промычал Хрюша свой излюбленный паразит (в жизни у него было только два слова-паразита: постоянно «чёкать»-переспрашивать и, когда что-то рассказывает, часто повторять «понял?»).
— Я говорю, была бы здесь Света… Не туда бы попёрлась, к Бондаренкиной двери, а спустилась бы вместе с нами… Вот было бы классно!
— Интересно… — зачесал затылок Хрюша. — А как это ты того «клонированного Бондаренко» называешь какой-то Светой! И так о нём говоришь, ну, как будто бы он голубой… Ой, извини! Я же не в обиду. Ну, ты же понял? — подмигивал ему Хрюша.
6
В это время Света с трудом выдернула пистолет из прощелины — хорошо его забил туда кто-то; наверно кувалдой в этот зазор его заколачивали. Она подняла и внимательно в него всматривалась. Наверно, ей хотелось узнать, настоящий он или «искусственный» — Света совершенно не разбиралась в оружии и держала«пушкарь» в руках, можно сказать, первый раз в своей жизни. У неё вырезали страницы из книги Памяти, но это сейчас было совершенно неважно. Пистолет, впрочем, был обыкновенным«макаровым» — табельным оружием любого милицейского. Конечно, не того, который охраняет библиотечные книжки от«вороватой детворы» и у которого нет на плечах погон, поскольку он выдрал их«с мясом».
Страница 32 из 43
