Сын милицейского из библиотеки

Света ему тут же начала объяснять, что она не сын Бондаренко. Но как переспоришь этого упрямого Хрюшу, если он точно знает, что в эту прорубь затолкал его именно он — сын Бондаренко? Правда, долго торчать в ледяной воде и пререкаться он не мог. Согласился на уступки, особенно, если этот «клонированный» помешан не на том, чтобы утопить Хрюшу, а на том, чтобы вытащить его и помешать, чтобы не окоченел. В принципе, если он так позарез хочет вытащить его из проруби, то пусть. Словом, Хрюша долго не сопротивлялся…

И вот, сразу, как только он вылез, в жерле проруби показалась новая голова. Только на этот раз не Коленкина, а — того самого, которого Света так слёзно умоляла «не умирать». Или «не тонуть»? Да что вы — такое дерьмо НЕ ТОНЕТ!

— Ах, не повезло, — крякнул вынырнувший Бондаренко, как от досады. — Только хотел схватить его за ножку, как — хоп — и вывернулся.

— Чего? — промычал Хрюша испуганным голосом.

— Хотел не дать тебе вылезти, — с радостью пояснил Бондаренко, так как, глядя на его довольную физиономию, он так безумно любил маленьких детей, что мог хоть часами разжёвывать каждому в отдельности, всё, что бы ни казалось данному ребёнку сколько-либо непонятным, — и утянуть под лёд. Куда-нибудь подальше, в сторонку, чтобы ты не доплыл до этой проруби.

— Слушай, — зашептала Света Хрюше на ухо, — ты всё равно мокрый… Видишь ту дверь, которая, словно висит в воздухе? Подплыви к ней, а? Там, на полу, лежит пистолет Макарова… Будь другом, принеси его?

— Эй, а кто это там шепчется? — присмотрелся Бондаренко к Свете внимательно. — Какая-то знакомая рожица…

Света немедленно закрыла лицо ладошками, но через щёлочки между пальцами внимательно следила за реакцией милицейского. Хрюша в это время был уже в проруби, возле распахнутой двери, и думал над тем, как ему переплыть эту прорубь, чтобы на пистолет не попало ни капли. Он даже не подумал (ни он, ни Света), что милицейский может метнуться под прорубь, схватить его за ногу, пока он будет переплывать через «бассейн» и, даже, вырвать пистолет из его маленькой, детской (некрепкой) ручонки. Но, очевидно, об этом не подумал даже сам милицейский. У него была на то причина: Света прошептала Хрюше на ухо, так что он не мог ничего услышать. Потом: он увидел лицо Хрюшиного напарника и начал усиленно копаться в памяти, пытаясь вспомнить, кто это мог быть (особенно учитывая то, что этот сопляк так стеснительно прикрыл ручонками своё лицо; хочется ему сказать:«Гюльчатай, не прячь — покажи личико»). Но так всегда бывает: труднее всего найти предмет, лежащий на видном месте. То есть, узнать лицо собственного сына — верх невозможности. Поэтому Бондаренко на секунду отвлёкся от Хрюши и недоумённо пялился на Свету.

— Слушай, почему ты лицо закрыл ладошками? — не вытерпел Бондаренко и начал выступать (переходить со спокойного тона на дебоширский ор).

— А почему ты маленьких детей е… ёшь? — ответила Света ему вопросом на вопрос, специально исказив голос, чтобы Бондаренко её по голосу не узнал. — Но, если хочешь, то я могу убрать руки от лица. Собственно, мне не трудно.

И двойник его сына повернулся к Бондаренко спиной и потряс ладошками. Мол, смотри, они убраны — лицо свободно.

Хрюша в это время уже сжимал «ствол» в руках и молчаливо держал милицейского под прицелом. Его глаза, словно бы говорили:«Только попробуй дёрнуться — начать выскакивать или пытаться спрятаться под лёд — тебе по любому крышка».

— Нет, ну детишки, — проговорил Бондаренко театрально-неуверенно, — вы неправильно меня поняли. Я совсем не тем занимаюсь, в чём вы здесь, вот, меня обвиняете.

— Хорошо — не тем, — подал на этот раз голос Хрюша. — А чем? Если не тем, то чем!