Сын милицейского из библиотеки

— Вы знаете что-нибудь о детях-индиго? — сказал милицейский из библиотеки. — Я знаю, не знаете. Это дети, которые помнят свои прошлые жизни. Я тоже своего рода ребёнок-индиго, но совершенно необычный. Вернее, обычный, потому что таких, как я очень много, но, только, они все совершенно не помнят своего прошлого. Своих бывших жизней. Может быть, у них не было этих жизней и та, которую они в данный момент проживают, по счёту самая первая? Неважно. Главное из того, о чём я говорю — пытаться увидеть свою будущую жизнь. То есть, увидеть так же ясно, как «индиго» видят себя, скажем, в образе египетских царей, фараонов… Дак вот, мне совершенно точно удалось разглядеть свою будущую жизнь. Да, свои прошлые жизни я не помню, поскольку мне совершенно ясно, что я в них не жил… Ну, словом, я совершенно точно вижу, что жизнь, которую я проживаю, является моей первой жизнью. Но я вижу свою другую жизнь. Понимаете, о чём я говорю? Это единственная жизнь! И я точно знаю, что эта жизнь — через несколько тысяч лет. Я пришёл из очень далёкого будущего. Я видел тамошнюю Россию и знаю, что там одна сплошная полиция. Теперь будет только полиция — милиции больше никогда не будет. И вы знаете, какой чудовищный беспредел творится в будущем? Вы знаете, насколько ужасная там полиция? У нас в России всегда всё плохо оборачивалось: если милицию переименовали в полицию, то стало не лучше, а хуже. Поэтому моя жизненная позиция: готовить наших российских граждан к этому ужасному апокалипсису будущего буквально с пелёнок. Пусть они уже с самого детства будут подготовлены к этому полицейскому апокалипсису. Чем дальше, тем хуже. Понимаете, малыши?

Пока Бондаренко рассказывал о себе, а Света всё это время была повёрнута к нему спиной и смотрела на висящую в воздухе дверь, то случайно она заметила крупную змею, которая ползла по коридору, потом влезла в этот дверной проём и её тело, как оживший верёвочный канат (или шланг), начало плавно погружаться в воду. Она могла бы вообще не обратить внимание на данную «рептилию»(мало ли галлюцинаций или фантомов появляется в доме с привидениями), если бы та нырнула в этот«бассейн» просто так — чтобы уйти на дно (может быть, там, на дне, она соорудит себе какую-то нору). Но«рептилия» ни на какое дно не спешила. Вместо этого она выползла на лёд и, как Света поняла по её дальнейшему поведению,«рептилия» была не змеёй, а той самой, про которую Хрюша«болтал» Коленкину: женщиной, похожей на рыбу, но вывернутой наизнанку.

Если то, что увидел двойник бондаренкиного сына, можно сравнить с длинным и извивающимся рулоном линолеума (не того, который покрывает в коридоре пол, а просто линолеума), то рулон начал разворачиваться и одновременно скручиваться, принимая образ этой таинственной женщины. Бондаренко не смотрел на ту картину, которую увидела Света, поскольку внимание милицейского было полностью сосредоточенным на дуле его собственного пистолета, который держал Хрюша. Не хотелось ему, чтобы, пока он рассказывает, этот малец спустил курок, а потом глупо начал оправдываться, что палец сам его задел ненароком. Впрочем, он мог очень долго и бесконечно заговаривать этим двум соплякам зубы, но «свёрнутая в трубочку» (или вывернутая наизнанку) женщина-рыба прервала его рассказ.

— Ты говоришь, что ты видишь свою вторую жизнь? — перебила его эта женщина с насмешкой. — Как бы не так. Твоя вторая жизнь — это альтер-эго библиотекарши.

— Чего-чего? — отвёл Бондаренко свои глаза в сторону. Он думал, что это Света к нему повернулась и опять хочет что-то добавить к ранее сказанному. Но совершенно не ожидал увидеть ту, которую увидел.

— Я говорю, что у тебя раздвоение личности, — ответила та. — И этот аргумент отрицает наличие той «второй жизни», про которую ты врёшь детям.

— А какая разница? — пожал плечами милицейский. — Если я вампир и питаюсь кусочками детской памяти, то ни один ли хрен, какую мне жизнь необходимо перевспомнить?

— Кто ты, вампир? — напрягся Хрюша, хотевший повернуться в сторону незнакомого женского голоса, но передумавший.

— Нет, — хмыкнул Бондаренко. — Я не пью кровь, как ты наверное мог бы подумать. Я энергетический вампир и питаюсь только энергией.

Но Хрюша не про это подумал, а про пистолет, который держит в руках: «Может, тут осиновый кол нужен, а не эта пукалка?»

— Опять врёшь, — насмехалась эта женщина над головой, торчащей из проруби. — Не питаешься ты ничьей памятью. Дети тебе нужны совсем для другого!

— А вы кто, тётенька? — озирался Хрюша, то на неё, то на голову (чтобы та не успела спрятаться под лёд). — Вы библиотекарша? Я вас узнал — вы мне книжки выдавали, которые у меня свор…

— Хватит сопли пережёвывать, — взвизгнула эта дамочка. — Стреляй, а то он под лёд сейчас быстренько смоется! А не стой тут, уши развесив и слушая его враки-маляки.

— Да это ещё разобраться надо, кто тут врёт! — запричитал Бондаренко. — Сама же сказала, что библиотекарша — это я сам.

— Не сметь в него стрелять! — повернулась Света лицом к милицейскому. — Он мне очень сильно нужен.