Вы знаете, что такое полиция? Это полая милиция. Полые внутренние органы. Но, только, не смейтесь. Это не шутливая, а, наверное, скорее, даже мрачная история. Не страшная, не дешёвый хоррор, а именно мрачная.
152 мин, 48 сек 16947
Если бы Света была дурой, то попросила бы Бондаренкина потрогать себя (то есть, его, а не себя) между ног и помочь ей убедиться, что они не доменялись до конца — половыми принадлежностями. Но она увидела, что между ног у неё «принадлежность» не маленького мальчика, каким был Бондаренкин, а взрослого мужика.
Эпилог.
— Почему ты, поганец эдакий, не сказал, что ты хочешь его убить? — недоумевала Света. Недоумевала через несколько месяцев, когда второй раз столкнулась с Коленкиным. Она уже успела смириться с тем, что второго такого же милицейского-библиотека из неё не вырастет; с тем, что от почившего Бондаренко ей осталось только лишь одно его сознание… Вернее говоря, его память или его эго, которое полностью было сконцентрировано в области его милицейского паха. То есть, её примитивно изуродовали и она не вырастет до двухметрового роста, не превратится в двойника и не отыщет ту рыбу-тварь, которая вовремя от неё «смылась» и не дала добить себя окончательно; она не позовёт эту тварь, как бывало звал Бондаренко, и не перельёт в неё свою белую жидкость, которую Бондаренко вытягивал из детей и переваривал в своём мозге, доводя«варево» до необходимой готовности (именно той готовности, которую эта дьявольская рыба требовала от своего верного-преданного раба-Бондаренки). То есть, эта рыбо-тварь теперь не будет принимать от Светы человеческие жертвы в обмен на исполнение любых заветных желаний. Например, у Бондаренко желания были убогими и примитивными, как у любого слабоумного, не умеющего читать: пусть рыбо-тварь сделается невидимой и подержит за щиколотки пойманную им жертву; чтобы пойманная девица не испугалась её вида, не обкакалась, и, чтобы милицейский смог совершить с ней свой анальный половой акт, наверное, думая, что рыба его желание исполнила грамотно и девица, которую он поймал, превратилась в парня. — Я ведь думала, что ты МНЕ помочь хочешь, а не себе-любимому!
— Я тебя не понял, — отвечал Коленкин, — ты хочешь вменить мне в вину то, что я его убил? То есть, подтасовать факты и выставить обвиняемого из меня, а не из себя?!
— Если бы мне хотелось тебя в чём-то обвинить, то я тебя бы так долго не отыскивала.
Коленкину тут же пришли на ум слова Милицейского, которые надолго отложились в его памяти: «Ты всю жизнь была озабочена тем, чтобы меня достать и кастрировать. Вот, ты меня поймала, но посмотрим, удастся или не удастся тебе после этого отрезать моё мужское достоинство?» Но Коленкин не торопился с выводами, а решил спросить Свету напрямую, чего она от него хочет, если она действительно долго не могла его (Коленкина) отыскать.
— И чего же тебе хотелось на самом деле?
— Совсем не того, о чём ты сейчас подумал.
— Послушай, Света, зачем весь этот спектакль? Ты же понимаешь, как всё было: ты выстрелила в рыбу… Ты её ещё узнала, мол, это именно она держала тебя за ноги, так, чтобы со стороны казалось, будто ты висишь в воздухе, а Бондаренко, как тот грёбанный телекинезёр, передвигает тебя на нужную (удобную для своего пениса) высоту. Дак вот, о чём бишь я? Ты выстрелила в рыбу, но рыба на секунду поменялась телами с этим Бондаренкой, поэтому погибает Бондаренко, а рыбе — хоть бы хны. И из-за чего ты сейчас устраиваешь эту истерику? Из-за того, что рыба тебя покалечила, а я в этом виноват? Ну да! Ведь перед тем, как уйти навсегда под лёд, она хотела успеть полностью поменять вас с Бондаренкой телами, но ты так отчаянно долбила её в глаз, словно отбойным молотком, что рыба не докончила свою пластическую операцию по перемене пола и уплыла вниз; к себе на дно. И согласись, Светушка, разве не так всё это было? Ну, и кто во всём этом виноват, как не ты сама? Может, не стоило так напрягаться и давить на курок, как будто это автомат Калашникова? А я — да, конечно, ведь виноват всегда же ведь кто-то крайний!
— Чё ты врёшь, дрянь!? Ты специально так передёргиваешь? Ведь совсем всё было не так…
Эта яростная её реакция очень порадовала Коленкина. Значит, можно продолжать добивать её правдой до окончательной победы.
— Нет… Ты же ведь понимаешь, что у тебя есть память этого милицейского-библиотека? Вернее говоря, ты понимаешь, что я понимаю это тоже, а не только ты одна.
— Да какое сейчас дело до того, кто и что понимает или не понимает!
— Такое, что мы с тобой теперь очень хорошо осведомлены по поводу Библиотекарши и всех её хитростей.
Света ничего не возразила на эту реплику, только лишь угрюмо промолчав.
— И ты прекрасно знаешь, что Библиотекарша — это дух. Этакая добрая фея. Она может вселиться, если не в милицейского, который принимает её внешний облик полностью, то в любого другого, кто бы ни вошёл в библиотеку…
— Да не верю! Не верю я тебе ни капелюшечки… Как будто я не знаю, что ты, пока тебя так долго не было, носился между стеллажами и умолял эту стерву: «вселитесь в меня, пожалуйста, добрая тётенька! А я помогу замочить плохого милиционера»…
Эпилог.
— Почему ты, поганец эдакий, не сказал, что ты хочешь его убить? — недоумевала Света. Недоумевала через несколько месяцев, когда второй раз столкнулась с Коленкиным. Она уже успела смириться с тем, что второго такого же милицейского-библиотека из неё не вырастет; с тем, что от почившего Бондаренко ей осталось только лишь одно его сознание… Вернее говоря, его память или его эго, которое полностью было сконцентрировано в области его милицейского паха. То есть, её примитивно изуродовали и она не вырастет до двухметрового роста, не превратится в двойника и не отыщет ту рыбу-тварь, которая вовремя от неё «смылась» и не дала добить себя окончательно; она не позовёт эту тварь, как бывало звал Бондаренко, и не перельёт в неё свою белую жидкость, которую Бондаренко вытягивал из детей и переваривал в своём мозге, доводя«варево» до необходимой готовности (именно той готовности, которую эта дьявольская рыба требовала от своего верного-преданного раба-Бондаренки). То есть, эта рыбо-тварь теперь не будет принимать от Светы человеческие жертвы в обмен на исполнение любых заветных желаний. Например, у Бондаренко желания были убогими и примитивными, как у любого слабоумного, не умеющего читать: пусть рыбо-тварь сделается невидимой и подержит за щиколотки пойманную им жертву; чтобы пойманная девица не испугалась её вида, не обкакалась, и, чтобы милицейский смог совершить с ней свой анальный половой акт, наверное, думая, что рыба его желание исполнила грамотно и девица, которую он поймал, превратилась в парня. — Я ведь думала, что ты МНЕ помочь хочешь, а не себе-любимому!
— Я тебя не понял, — отвечал Коленкин, — ты хочешь вменить мне в вину то, что я его убил? То есть, подтасовать факты и выставить обвиняемого из меня, а не из себя?!
— Если бы мне хотелось тебя в чём-то обвинить, то я тебя бы так долго не отыскивала.
Коленкину тут же пришли на ум слова Милицейского, которые надолго отложились в его памяти: «Ты всю жизнь была озабочена тем, чтобы меня достать и кастрировать. Вот, ты меня поймала, но посмотрим, удастся или не удастся тебе после этого отрезать моё мужское достоинство?» Но Коленкин не торопился с выводами, а решил спросить Свету напрямую, чего она от него хочет, если она действительно долго не могла его (Коленкина) отыскать.
— И чего же тебе хотелось на самом деле?
— Совсем не того, о чём ты сейчас подумал.
— Послушай, Света, зачем весь этот спектакль? Ты же понимаешь, как всё было: ты выстрелила в рыбу… Ты её ещё узнала, мол, это именно она держала тебя за ноги, так, чтобы со стороны казалось, будто ты висишь в воздухе, а Бондаренко, как тот грёбанный телекинезёр, передвигает тебя на нужную (удобную для своего пениса) высоту. Дак вот, о чём бишь я? Ты выстрелила в рыбу, но рыба на секунду поменялась телами с этим Бондаренкой, поэтому погибает Бондаренко, а рыбе — хоть бы хны. И из-за чего ты сейчас устраиваешь эту истерику? Из-за того, что рыба тебя покалечила, а я в этом виноват? Ну да! Ведь перед тем, как уйти навсегда под лёд, она хотела успеть полностью поменять вас с Бондаренкой телами, но ты так отчаянно долбила её в глаз, словно отбойным молотком, что рыба не докончила свою пластическую операцию по перемене пола и уплыла вниз; к себе на дно. И согласись, Светушка, разве не так всё это было? Ну, и кто во всём этом виноват, как не ты сама? Может, не стоило так напрягаться и давить на курок, как будто это автомат Калашникова? А я — да, конечно, ведь виноват всегда же ведь кто-то крайний!
— Чё ты врёшь, дрянь!? Ты специально так передёргиваешь? Ведь совсем всё было не так…
Эта яростная её реакция очень порадовала Коленкина. Значит, можно продолжать добивать её правдой до окончательной победы.
— Нет… Ты же ведь понимаешь, что у тебя есть память этого милицейского-библиотека? Вернее говоря, ты понимаешь, что я понимаю это тоже, а не только ты одна.
— Да какое сейчас дело до того, кто и что понимает или не понимает!
— Такое, что мы с тобой теперь очень хорошо осведомлены по поводу Библиотекарши и всех её хитростей.
Света ничего не возразила на эту реплику, только лишь угрюмо промолчав.
— И ты прекрасно знаешь, что Библиотекарша — это дух. Этакая добрая фея. Она может вселиться, если не в милицейского, который принимает её внешний облик полностью, то в любого другого, кто бы ни вошёл в библиотеку…
— Да не верю! Не верю я тебе ни капелюшечки… Как будто я не знаю, что ты, пока тебя так долго не было, носился между стеллажами и умолял эту стерву: «вселитесь в меня, пожалуйста, добрая тётенька! А я помогу замочить плохого милиционера»…
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 41 из 43
