Так как я позволил тебе изменять гравитацию

Чарли улыбается легко, беззаботно и до боли знакомо. Джон на секунду теряется во времени: ему снова двенадцать, у него появился друг, и он так рад и готов разрыдаться; ему четырнадцать, и он заливается смехом, ведь Чарли случайно сделал себя безносым; ему семнадцать, и он ухмыляется Чарли, который падает рядом с ним на кровать, запыхавшийся, потный, сияющий от смеха и секса; ему восемнадцать, и он одновременно прощается с лучшим другом, первым любовником и с единственной жизнью, которую он знал.

Чарли смотрит на него внимательно, с понимающей улыбкой на губах.

— Джон, — говорит он мягко, добродушно, по-дружески. — Давай же, иди туда, где твое место.

Джон резко возвращается в реальность, ему снова тридцать восемь, он настолько лишний в этой комнате, переполненной ведьмами, волшебниками, троллями, вампирами, и внезапно это трудно вынести. Он кивает, улыбаясь печально старейшему другу.

— Я никогда не забывал, — говорит Джон мрачно. — Все то, что ты тогда для меня сделал. И никогда не забуду. Ты тогда был для меня всем, пока… Ну, ты знаешь.

Чарли на мгновение берет его руку в свою, мозолистое пожатие, на удивление крепкое, обнадеживает. Его голубые глаза добры, но серьезны, в них больше не пляшет огонек тайно разделенной шутки.

— Ты всегда будешь тем, кто уходит, Джон Ватсон, — отвечает он печально. — Но давай, сейчас же. Пока не стало слишком поздно.

— Знаешь, он не совсем человек, — говорит Джон, хотя не собирался. — Он не совсем человек, а скорее — сила природы. Как… как гравитация или… или…

— Магия? — подсказывает Чарли.

— Да, точно. Неизбежен так же, как магия.

— Что ж, Ватсон, тогда ты нисколько не изменился, хоть и жил двадцать лет среди магглов. Ты всегда был беспомощен, когда дело касалось магии, и немного напоминал наркомана.

— Ничего нового под луной, — вторит эхом Джон. — Мне следует идти, я должен… — он кивает в сторону двери, через которую исчез Шерлок. — Наверстаем упущенное, когда в следующий раз окажешься в Лондоне. Было очень, очень здорово увидеть тебя, Чарли Уизли.

— И тебя, Джон Ватсон. Не в последний раз, обещаю.

Джон оставляет Чарли допивать три пинты и выходит в холод, уже нащупывая свою карту в кармане. Точка «Шерлок» быстро движется в сторону дома, слишком быстро для пешего — значит, он в кэбе. Будто это помешает Джону опередить его.

Свернув карту, Джон ныряет за мусорный контейнер и аппарирует с хлопком.

Ревнует, сказал Чарли. И внезапно Джон понимает это. Он не понимал до этого, хотя должен был бы. Правда, должен.

Многие вещи, от которых он отмахивался, внезапно обрели смысл. Как Шерлок всегда вставал перед ним, когда представлял другим людям. Все более тесные рубашки, задирающиеся при малейшем движении его длинных рук, открывающие взору замысловатые руны над бедром. Холодная злоба, с которой он атаковал каждого, кто смел дважды посмотреть на Джона.

Понимать подобное — ужасно, думает Джон, опускаясь в свое кресло у камина, и ждет возвращения Шерлока из паба. Совершенно ужасно понимать, что человек, без которого вы никогда не сможете обойтись, даже если попытаетесь, не знает этого.

И пусть имеено он всегда произносил эти слова, срывались с его губ они не очень часто. Да и в любом случае «я люблю тебя» открывает только часть. Три коротких слова не могут передать тот факт, что для Джона Шерлок более важен, более необходим, чем гравитация, чем воздух, чем магия.

Шерлок не придает большого значения словам. Он слишком часто сталкивался с ложью и предательством, слишком долго общался с самыми отвратительными представителями человечества, чтобы доверять словам. Он не ждет соблюдения клятв, не вздрагивает от словесных оскорблений, и он может видеть ложь.

Джон говорил одно, а поступал по-другому, и теперь он понимает — понимает — как должно быть все это воспринимал Шерлок, и от подобных мыслей буквально разваливается на куски.

Хлопает входная дверь, и на лестнице раздаются шаги Шерлока. Джон вздыхает и встает в середине комнаты, распрямляет плечи и поднимает подбородок — солдат перед битвой.

— Ты сжульничал, Джон, использовав магию, чтобы обогнать меня, — огрызается Шерлок прежде, чем входит в дверь, прежде, чем видит ждущего его Джона. — Как Чарли?

— Прекрасно, полагаю. Я не остался, ушел вслед за тобой. Знаешь, это было очень грубо. Уйти подобным образом. Чарли мой друг, я не видел его двадцать лет.

— А теперь вы встретились, но не понимаю, почему это должно быть и моей заботой, — бормочет Шерлок и падает на диван, закрывает глаза, чтобы не видеть комнату, не видеть Джона.

— Ты ревнуешь? — спрашивает Джон, хотя и не надеется получить честный ответ.

— К этой безмозглой горе мускул, летающей на метле? — фыркает громко Шерлок, но отворачивается к спинке дивана. — Не будь идиотом, Джон.