Это лето пахло по-особенному: немного приторно, немного затхло, но было в этом что-то загадочно издевательское, что-то такое, что заставляло настораживаться не только прохладными дикими ночами, но и полуденным пустынным зноем. Настораживаться и оглядываться в поисках причины этого внезапного и очень неприятного ощущения. Запах витал над домами, деревьями, травами, рекой… Этим летом было очень мало птиц, только вороньё; по улицам часто бегали крысы, а озверевшие собаки ловили их и терзали на части.
85 мин, 47 сек 17809
Хотя в данном случае было очень сомнительно кто кого проводит, а кто кого дотащит. И всё-таки они пошли, оставив дом на совести гостей, половина из которых уже мирно дремала где-то в пределах огорода; Вика с самого начала затесалась где-то среди них и так до самого конца не показывалась.
— До пляжу… шоб баушка не заметила, — сразу предупредила девушка, когда они не спеша двинулись в долгий и трудный путь.
Как оказалось, прелести ночного пейзажа в состоянии пьяного бодрствования не доставляют совершенно никакой радости, хотя в ту ночь там было действительно красиво: река, лес, небо… Всё тёмно-синее или чёрное, подчёркнутое лишь незначительными линиями и точками белого и серебристого. За время пути Настя успела выкурить ещё две сигареты, а ещё зажевать полпачки жвачки и потерять остальное. Топик был весь мокрый из-за того, что в последний раз она полезла купаться в одежде… В общем, ей было хорошо, но холодно.
Макс исполнил своё обещание и довёл её до пляжа. Правда, он не давал обещания не приставать, чем довёл девушку почти до бешенства, пытаясь забраться рукой под тот самый ядовито-зелёный топ. Он остановился только когда девушка влепила ему, даже не пощёчину, а самым натуральным образом дала в нос со всей дури.
— А! Дура!— выдохнул он, держа руку у лица; между пальцев заструилась кровь.
— Не фиг мне тут руки распускать!— сразу нашлась девушка. — Вали домой, пока не поздно! Может, жив останешься…
Он тогда как-то странно на неё посмотрел, отвернулся, подошёл к реке и начал смывать кровь. Оба они немного протрезвели после такой развязки, да ещё прогулка по берегу дала свои результаты, и теперь Настя почувствовала себя дико сконфуженной, хотя знала, что была права. Девушка медленно подошла к нему, села рядом и помогла остановить кровь.
— Извини…
— Ничего, — он фыркнул. — Сам виноват.
Настя улыбнулась.
— Тогда мир?
— Да… А поцеловать-то себя дашь?
Девушка сделала независимое лицо, но кивнула. Макс совсем осторожно — не так резво, как приставал — поцеловал её, попрощался и ушёл, пообещав, что утром позвонит или зайдёт. Настя махнула ему рукой и проводив взглядом до ближайшего поворота тропы, бегущей вдоль всего речного берега и ныряющей в высокую осоку или за ивняк, поднялась немного выше по берегу, как раз туда, где они вечером раньше валялись с Викой и завалилась в мягкую душистую траву, совсем позабыв, что должна идти домой. Это казалось таким незначительным, ненужным…
На улице было свежо. Ярко сверкали звёзды. Река бесшумно несла свои воды куда-то дальше, к востоку; иногда покой тишины нарушала какая-нибудь плеснувшаяся рыбина. Чуть погодя девушка расслышала песню соловья… Это была волшебная ночь, и ей очень хотелось, чтобы она волшебством и закончилась. Она совсем и не заметила, как заснула, убаюканная сладкой ночью, мелодией ночных музыкантов, укутанная в мягкий ковёр душистой речной травы.
Проснулась она глубоко за полночь. Луна, прибавившая в размерах, стояла высоко, усыпанная бриллиантами звёзд. Тело немножко ныло, а голова побаливала. Настя заворочалась, повернула голову в сторону ольхи, скрывающей старый дряхлый забор, и замерла… Он сидел рядом, понурый, неживой и очень похожий на статую. Но он дышал, медленно и почти незаметно, иногда моргая и всё время глядя на реку и отражение луны в ней. Девушке стало не по себе: откуда он здесь взялся? Один? А где же…? Она взглянула ему за спину: дымка была плотнее и совершенно неподвижна, как что-то вещественное, но невидимое. По телу пробежал неприятный холодок: это был как сон, только страшно напоминающий реальность, будто всё это уже было, давно, но было… Настя старалась не двигаться и ничего не говорить, просто притвориться, что её там нет. И в то же время, она смотрела на его бледное лицо и не отводила взгляд, так он был красив… Странен, но красив.
Наверное, прошла целая вечность, прежде чем девушка нашла в себе силы подняться и сесть. Может быть, он и был дьявольски красивым, но столь же и бездушным: в этих странных глазах не было ничего, кроме пустоты и равнодушия; даже зла или холода в них не было… Она подумала, что ей ничего не будет, раз он до сих пор ничего не предпринял. И посмотрела на отражение луны.
— Ты странный… — тихо произнесла она.
В его глазах ничего не изменилось, на его лице не появилось ни одной эмоции. Он просто сидел и смотрел. Как ребенок-Даун. В нём совершенно ничего не менялось, как будто он подчинялся одной только Валентине Александровне, этой ведьме. А может быть, он не слышал её или не хотел слышать, просто потому что ему было так удобно… Она не знала. В нём она совершенно ничего не знала, и там не было ничего, что могло бы ей нравиться, кроме этой оболочки-внешности…
И тут она заметила: это обожгло её как плеть, как нечто такое, чего просто не может быть. Он был в ошейнике. Нет, это не была та пустая вещица, которой так гордятся всякие молодёжные направления типа панков или готов. Это был тот самый ошейник, который одевают обычно сторожевым или бойцовым псам.
— До пляжу… шоб баушка не заметила, — сразу предупредила девушка, когда они не спеша двинулись в долгий и трудный путь.
Как оказалось, прелести ночного пейзажа в состоянии пьяного бодрствования не доставляют совершенно никакой радости, хотя в ту ночь там было действительно красиво: река, лес, небо… Всё тёмно-синее или чёрное, подчёркнутое лишь незначительными линиями и точками белого и серебристого. За время пути Настя успела выкурить ещё две сигареты, а ещё зажевать полпачки жвачки и потерять остальное. Топик был весь мокрый из-за того, что в последний раз она полезла купаться в одежде… В общем, ей было хорошо, но холодно.
Макс исполнил своё обещание и довёл её до пляжа. Правда, он не давал обещания не приставать, чем довёл девушку почти до бешенства, пытаясь забраться рукой под тот самый ядовито-зелёный топ. Он остановился только когда девушка влепила ему, даже не пощёчину, а самым натуральным образом дала в нос со всей дури.
— А! Дура!— выдохнул он, держа руку у лица; между пальцев заструилась кровь.
— Не фиг мне тут руки распускать!— сразу нашлась девушка. — Вали домой, пока не поздно! Может, жив останешься…
Он тогда как-то странно на неё посмотрел, отвернулся, подошёл к реке и начал смывать кровь. Оба они немного протрезвели после такой развязки, да ещё прогулка по берегу дала свои результаты, и теперь Настя почувствовала себя дико сконфуженной, хотя знала, что была права. Девушка медленно подошла к нему, села рядом и помогла остановить кровь.
— Извини…
— Ничего, — он фыркнул. — Сам виноват.
Настя улыбнулась.
— Тогда мир?
— Да… А поцеловать-то себя дашь?
Девушка сделала независимое лицо, но кивнула. Макс совсем осторожно — не так резво, как приставал — поцеловал её, попрощался и ушёл, пообещав, что утром позвонит или зайдёт. Настя махнула ему рукой и проводив взглядом до ближайшего поворота тропы, бегущей вдоль всего речного берега и ныряющей в высокую осоку или за ивняк, поднялась немного выше по берегу, как раз туда, где они вечером раньше валялись с Викой и завалилась в мягкую душистую траву, совсем позабыв, что должна идти домой. Это казалось таким незначительным, ненужным…
На улице было свежо. Ярко сверкали звёзды. Река бесшумно несла свои воды куда-то дальше, к востоку; иногда покой тишины нарушала какая-нибудь плеснувшаяся рыбина. Чуть погодя девушка расслышала песню соловья… Это была волшебная ночь, и ей очень хотелось, чтобы она волшебством и закончилась. Она совсем и не заметила, как заснула, убаюканная сладкой ночью, мелодией ночных музыкантов, укутанная в мягкий ковёр душистой речной травы.
Проснулась она глубоко за полночь. Луна, прибавившая в размерах, стояла высоко, усыпанная бриллиантами звёзд. Тело немножко ныло, а голова побаливала. Настя заворочалась, повернула голову в сторону ольхи, скрывающей старый дряхлый забор, и замерла… Он сидел рядом, понурый, неживой и очень похожий на статую. Но он дышал, медленно и почти незаметно, иногда моргая и всё время глядя на реку и отражение луны в ней. Девушке стало не по себе: откуда он здесь взялся? Один? А где же…? Она взглянула ему за спину: дымка была плотнее и совершенно неподвижна, как что-то вещественное, но невидимое. По телу пробежал неприятный холодок: это был как сон, только страшно напоминающий реальность, будто всё это уже было, давно, но было… Настя старалась не двигаться и ничего не говорить, просто притвориться, что её там нет. И в то же время, она смотрела на его бледное лицо и не отводила взгляд, так он был красив… Странен, но красив.
Наверное, прошла целая вечность, прежде чем девушка нашла в себе силы подняться и сесть. Может быть, он и был дьявольски красивым, но столь же и бездушным: в этих странных глазах не было ничего, кроме пустоты и равнодушия; даже зла или холода в них не было… Она подумала, что ей ничего не будет, раз он до сих пор ничего не предпринял. И посмотрела на отражение луны.
— Ты странный… — тихо произнесла она.
В его глазах ничего не изменилось, на его лице не появилось ни одной эмоции. Он просто сидел и смотрел. Как ребенок-Даун. В нём совершенно ничего не менялось, как будто он подчинялся одной только Валентине Александровне, этой ведьме. А может быть, он не слышал её или не хотел слышать, просто потому что ему было так удобно… Она не знала. В нём она совершенно ничего не знала, и там не было ничего, что могло бы ей нравиться, кроме этой оболочки-внешности…
И тут она заметила: это обожгло её как плеть, как нечто такое, чего просто не может быть. Он был в ошейнике. Нет, это не была та пустая вещица, которой так гордятся всякие молодёжные направления типа панков или готов. Это был тот самый ошейник, который одевают обычно сторожевым или бойцовым псам.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 7 из 24
