Тайна замка Вардач

Слушая певучую крестьянскую речь, Саломея рассматривала окружающую обстановку. На стенах главного зала перемежаемые гобеленами были развешаны прекрасные экземпляры богатой коллекции оружия, головы оленей, кабанов, медведей, чучела разных птиц, названия которым Саломея не знала, и бесчисленное множество косульих рогов, ощетинившихся острыми отростками, из-за которых они выглядели еще более грозно, чем мечи и мушкеты. Услышанное обретало в этом интерьере еще большую таинственность и поднимало в ее душе необъяснимую тревогу. Высокие стрельчатые своды главного зала создавали слишком просторное, слишком неуютное помещение, зашарканные ковры и просевшие от времени французские кресла смотрелись здесь жалкими, тени холодно горящих факелов бешено скакали по стенам, оживляя диким блеском глаза животных и птиц. Вот они, звери, принимавшие облик людей, думала Саломея, поднимаясь за служанкой к себе в спальню.

Комната Саломеи была одним из немногих помещений в замке, переделанных на современный лад: стены, обтянутые дорогим шелком салонно-легкомысленного розового цвета, барочная кровать с балдахином и украшенный вензелями туалетный столик. Акцентом в комнатном убранстве выделялось огромное арочное окно, обрамленное красивым гобеленом. Окно было испещрено мелкой квадратной расстекловкой, и многочисленные рамы мореного дерева кидали на потолок кладбищенские крестовидные тени. На боковых стенах Саломея заметила изящные крючки, еще недавно служившие держателями для картин. Картины отец заботливо убрал, дабы не тревожить измученную психику неудавшейся художницы, а про крючки забыли или поленились снять. Теперь, осиротевшие, они висели на стене немым укором, и еще больше удручали Саломею.

Отказавшись от ужина, Саломея села на пушистую перину и принялась перебирать аккуратно расставленные у изголовья кровати шляпные коробки и футляры, которые служанка не смела открыть, и поэтому не могла определить им место. В одной из коробок что-то глухо и призывно перекатывалось. Девушка взвесила картонку в руках, помедлила, словно пытаясь отгадать, что внутри и, открыв, увидела то, чего больше всего боялась увидеть — кисти, пузырьки с краской и маленькую, почти игрушечную палитру. Наверное, горничная случайно сунула эту коробку в багаж, собирая вещи Саломеи. Сердце девушки сладко и одновременно горько сжалось — мгновенно все мысли, страсти, эмоции нахлынули вновь, и ладони затрепетали в пленительном порыве развести краски, развернуть мольберт, схватить кисть и отдаться искусству. Написать размашистыми мазками о том, что спрятано глубоко внутри, что скрывается в подсознании, что не может быть высказано словами. Но, вспомнив, как презрительно говорил с ней хозяин галереи, Саломея тихо заплакала, и, помня свое решение, в порыве гнева на себя бросилась к окну, чтобы выкинуть ненавистные предметы.

Это оказалось не так просто. Окно было частично глухое, и чтобы обнаружить подвижную часть, Саломее пришлось потрудиться. Она зажала коробку с красками подмышкой, нащупала маленький бронзовый запор в виде дракончика, повернула его, дернула и тут же вскрикнула от боли — зазубрины рычажка впились в ее ладонь и оставили глубокий порез, на котором мгновенно выступила кровь. Какие-то злые силы запрещали ей избавиться от красок, и Саломея явно чувствовала странный, будто внушенный извне позыв нарисовать чуждый ей образ: грубая, словно вырубленная из тяжелого камня фигура, и мерцающие как адский огонь глаза. Подавленная видением девушка застонала, но с силой дернула запор вновь и вновь, пока створка окна не поддалась. В комнату с шумом ворвался плотный зимний ветер. Саломея сделала несколько глубоких вдохов, чтобы избавиться от наваждения и вышвырнула коробку с таким отвращением, будто это была мерзкая болотная жаба. Потом она долго стояла и смотрела на расплющенные о лестницу подъезда вещи, которые еще недавно были так дороги ей.

От раздумий Саломею отвлек тихий звук, доносившийся из старой часовни — то самое убийственное завывание, которое она уже слышала сегодня, и слышала не впервые. Часовня хорошо просматривалась из ее комнаты, и девушка высунулась из окна, стараясь рассмотреть в темноте что-либо необычное. Домик, однако, не выдавал никакого движения, только унылый доводящий до исступления вой необъяснимым образом рождался внутри него.

Саломея легла в постель, погасила свечи, — все, кроме одной, которая служила ей ночником, — и сосредоточилась на алом пятне, испортившем ее новое кисейное платье. Она пыталась вспомнить, откуда ей знаком этот ужасный звук, но каждый раз, когда она уже почти подбиралась к разгадке, воспоминание ускользало от нее, как осенняя паутинка на ветру. И лишь погрузившись в сон, усталый и тяжелый, она вспомнила.