Тематики

На работе за эту особенность его обожали. Крис «выкупал» Шурика на все важные мероприятия. Только Шурик заранее знал, что закажут гости, потому что в голове его была картотека чужих привычек и настроений. Но если бы кому-то взбрело в голову вытащить из него картотеку, он бы очень скоро сдался. Для посторонних его выводы были гаданием на кофейной гуще, но пользу при этом приносили изрядную. Просмотрев список гостей, Шурик точно знал, что нужно докупить, что привезти специально из другого клуба, как лучше расставить столы и кого ни в коем случае нельзя сажать рядом.

Если бы не Андрей Евгеньевич, Шурик очень быстро превратился бы в трудоголика — его готовы были оторвать с руками. Но Андрей Евгеньевич очень быстро пресекал эти попытки. И Крис, Виктор Степанович, дядя Филипп — все сдались. Шурик работал обычные смены, изредка помогал в сложных ситуациях, но никогда не жил на работе. Если его заказывали на дополнительную смену, его снимали с пары других. Андрей Евгеньевич узнавал об этом первым, до самого Шурика, и писали не Шурику — писали всегда Андрею. Потому что Шурик никогда не читал сообщения, а еще потому что он не смог бы ответить «да» или«нет» — это зависело не от него.

Лера — еще одно сокровище клубов знакомых Криса — пыталась выведать, что за контракт заключили Шурик и Андрей Евгеньевич. Лера была баристой, в алкогольную жизнь она специально не лезла — ей не нравились пьяные. Шурик не пил — ее это подкупало в мире, где не пьющие либо сплошь депрессовали, либо боялись сорваться. Они много общались и часто работали вместе, даже ходили на праздники друг к другу. Но даже Лера не знала, что было в загадочном контракте. Проживание, питание, общение? Со стороны казалось, что Шурик шагу не может ступить без Андрея, но если случалось нечто из ряда вон, Шурик реагировал быстро и без колебаний. Мог заказать такси и умотать на другой конец столицы, а телефон забыть в клубе. Мог отпроситься со смены и поехать в больницу. Редко — но мог, в отличие от десятков амеб, которых знала Лера по «детальным контрактам». Она сама была одной из них несколько лет назад. И Шурик так явно выделялся на их фоне, что ей не терпелось узнать, о чем они договорились с Андреем Евгеньевичем. Но на вопросы о «контрактах» Шурик не отвечал — не отшучивался, не отпирался, просто говорил, что не хочет обсуждать эту тему.

Подобных запретных тем было мало — например, Шурик рассказывал Лере, что ходит к врачу. Они никогда не говорили вслух заветные слова, но по контексту все было ясно. Что Шурика не ставят на учет из-за связей Андрея Евгеньевича, что он принимает препараты, что он должен всегда быть на связи.

Чего Лера не знала — отношения Шурика. Он рассказывал ей только факты. Она и некоторые другие друзья знали, что он лечится. Они не знали от чего и как, думали, что он не хочет говорить об этом, но правда заключалась в том, что Шурик и сам не знал.

Поездки к врачу были той частью из жизни с Андреем Евгеньевичем, которую Шурик даже не пытался осознать. Его задачей было честно говорить с врачом и не увиливать от процедур — любых, даже тех, которые пугали его.

Иногда нужно было надолго уехать. Иногда — долго работать в напряженном графике. Шурик догадывался, что врач рассчитывает дозу и возможные последствия, но никогда не спрашивал об этом. Ни названия препаратов, ни диагнозы. Он не знал даже, что ему можно делать, а что — нельзя по медицинским показаниям. Разрешать или запрещать мог только Андрей Евгеньевич. И когда он говорил выпить таблетку, Шурик пил, не представляя, что будет внутри — безобидное плацебо и нейролептик.

Окружающие мимокрокодилы, которых в жизни Шурика было много, всегда считали его здоровым человеком с чудинкой. Если Шурик начинал запинаться или заикаться, они улыбались, потому что внешность Шурика и его привычки делали сочетание умилительным.

Он не рассказывал им, что живет в другом мире, который они никогда не увидят, потому что находиться внутри этой реальности может только псих.

Андрей Евгеньевич называл его «голым». Они никогда не обсуждали состояние Шурика подолгу, но если заходила речь, Шурик слышал это удивительно точное слово — «голый» — и соглашался.

Другие люди в детстве набили шишек и обросли толстой кожей. Научились адекватно реагировать на происходящее снаружи. Фильтровали информацию, чужие реплики, настроение. Говорили: «Засунь свое мнение в задницу!». И хохотали.

Шурик отличался от них тем, что синяки и шишки до сих пор приходились на живому. По голой кожей или даже хуже — по обнаженной ткани тонких мышечных волокон, которые организм Шурика так ничем и не прикрыл.

В центре реабилитации доктор хотел выйти с Шуриком на откровенный разговор и все ему выложить, тогда они и поговорили с Андреем Евгеньевичем впервые.

Начистоту.

— Мне нельзя знать, — сказал Шурик, виновато улыбаясь.

— Страшно?

Шурик помотал головой и ответил, как мог:

— Боюсь задохнуться. Если пойму, как надо дышать.

— Как в анекдоте про ёжика? — догадался Андрей Евгеньевич.