Тематики

Шурик знал, что диагноз, таблетки и справка от психиатра превратят его в психа. Других психами делали болезни, но Шурик всю жизнь прожил со своими бок о бок и был нормальным человеком. Компенсировал, как мог, свое искаженное восприятие, боролся с необходимостью выглядеть нормальным. И у него получалось.

Психотерапевт в центре реабилитации отказался наотрез, тогда они ушли из центра и нашли человека сговорчивее. Помог Крис — Шурик привык, что в подобных вещах обращались к нему.

Врач задавал вопросы — много. Писал — еще больше. Предупредил, что все будет записано на диктофон. Заставил подписал кучу бумаг. По этим нюансам Шурик понял, что дело серьезное, хотя Андрей Евгеньевич и Крис никак не показывали этого.

Жизнь продолжалась, просто иногда — Андрей Евгеньевич всегда предупреждал за неделю — Шурику нужно было ехать к врачу. И каждый день он пил таблетки. Некоторые были похожи на витамины, хотя Шурик не проверял. Он знал, что чем меньше спрашивает, тем меньше вреда наносит своему отношению к окружающему миру.

Вокруг жили люди, не похожие на него. Он стал понимать это из разговоров с Андреем Евгеньевичем. Они могли подолгу обсуждать мелочи. Разбирать разговор с Лерой или перепалку со сложным клиентом. Шурик рассказывал, что видел, какие выводы сделал из этого, а потом Андрей Евгеньевич задавал много вопросов. И они вместе решали, что делать.

Для тяжелых случаев у Шурика в телефоне было несколько записок — кому звонить, что говорить вслух. Он ни разу не воспользовался ими, но знать, что они существуют, было приятно. Как будто у него появился фундамент — почва под ногами, на которой можно было устоять в случае землетрясения.

И хотя большую часть жизни Шурик проводил за чередой одинаковых вечеров в клубах, землетрясения тоже случались. Иногда реальность стучала в дверь настойчивее обычного. Яркий свет, мерцающие огни в клубе превращались в фантастические узоры, бессмысленный шум дабстепа — в симфонию, горячая кружка — в невесомый хрустальный сосуд.

Шурик просил его подменить, уходил в туалет и набирал единицу. Он знал, что существовали другие цифры, но в этом состоянии между одной реальностью и другой мог набрать только одну цифру. Она мелькала перед ним самым ярким огнем, самым громким аккордом, самым острым ребром.

— Приезжайте, ладно? — просил Шурик.

Потом убирал телефон и ждал в кабинке. Приходилось зажимать ладонями уши, закрывать глаза и повторять:

— Один, один, один.

Он разглядывал пальцы, потом запускал их в волосы и разглядывал, как они сверкают под тусклым пыльным светом лампочки в туалете.

Андрей Евгеньевич открывал кабинку, поднимал его, накидывал на него свой пиджак или пальто, вел к машине, усаживал на заднее сиденье, где за тонированными стеклами создавалось ощущение темного зала. Они ехали в квартиру в центре, охранник забирал машину возле стоянки, они долго поднимались на лифте и Шурик разглядывал цифры:

— Сорок шесть, сорок семь.

Никто не возражал, не говорил ему замолчать. Даже когда перед дверью в квартиру Шурик продолжал считать — теперь уже удары своего сердца.

Потом наступали темнота и тишина. Он оказывался в небольшой комнате. Тяжелые занавески полностью закрывали его от ярких огней снаружи. Стены глушили звуки. Мягкий ковер, в который проваливались пальцы, напоминал траву.

Последним звуком становился щелчок замка. Очень долго Шурик не видел и не слышал совсем ничего, потом, когда спокойствие проникало внутрь, он глубоко вздыхал. С облегчением и предвкушением.

— Снимай свитер, — говорил Андрей Евгеньевич.

Шурик снимал, аккуратно складывал и клал рядом. Потом голого плеча касалась широкая лента. Шурик ни разу не видел ее, но думал, что она была ярко-красной. На ощупь она казалась ярко-красной и пахла морем — солью и металлом.

Шурик завязывал глаза. Теперь он мог открывать их без страха увидеть лишнее. Окружающий мир — не тот, каким хотел видеть его. Слишком яркий и настоящий.

Дальше происходили вещи, которые Шурик не мог описать. В его голове проносились образы старых картин, отрывки прочитанных книг, воспоминания о детстве. Он видел солнце и море, небо на западе и млечный путь на востоке.

Когда Лера спрашивала, бывало ли ему в эти минуты больно, он не мог ответить. Боль была категорией нормальных людей. Он не чувствовал ее, когда выпрыгнул со второго этажа и чуть не сломал ребра, он едва понимал, что его избили и готов был стоять за стойкой, сколько придется.

Однажды Шурик подслушал разговор Криса и Андрея Евгеньевича — они разговаривали недалеко от стойки, а кофемашина прекратила работу неожиданно.

— Хоть раз бы его показал, — сказал Крис.

Шурик знал, что речь о нем. До этого они обсуждали его нелепую одежду.

— Слюной захлебнешься, — ответил Андрей Евгеньевич.

Шурик улыбнулся — они заметили, но ничего не сказали. Андрей Евгеньевич знал, что для Шурика чужое внимание было девайсом посильнее кнута. Достаточно было случайно оказаться на виду, и Шурик терял ориентиры.