Тематики

Но ему приятно было знать, что Андрей Евгеньевич считает, что Крис «слюной захлебнется». Шурик никогда не соревновался с другими, он не смог бы рассказать о сессиях так, как это делали они. Попробовал раз, но вышла глупость. Пока они описывали температуру, размеры, цвет, все что он мог — сказать, что по его спине стекло болото.

Они не понимали его, он — их, но в особом пространстве клубов для Шурика это временно становилось неважно. Они знали, с кем он, они понимали Андрея Евгеньевича, и это было настоящим мостом, переброшенным через пропасть. Шурику не нужно было делать вид, что он понимает — им хватало, что его понимает Андрей Евгеньевич.

— Что за Болото, Шур?

Не отставал только один человек — Виктор Степанович. Шурик знал, что Виктор Степанович умеет слушать. И вопрос, заданный между прочим, сбил его с толку. Наверняка, Лера сболтнула ему в одну из смен.

— Вы видели Офелию? — спросил Шурик, не особенно надеясь на понимание. Просто Виктору Степановичу никогда не было все равно. Шурик не знал, как у него это выходит, но он ни разу не видел Виктора Степановича равнодушным. Злым, радостным, печальным, воодушевленным, но равнодушным — никогда. Поэтому, взвесив все, он и ответил.

— Видел. Ты про картину, где она тонет?

— Тонет? — Шурик покачал головой. — Она не тонет, она умирает. Вы разве не помните?

Виктор Степанович долго молчал — как психотерапевт, который не говорил Шурику диагноз.

— Разве она уже не умерла? — спросил он в конце концов.

— Нет, — ответил Шурик. — Она умирает. Вы знаете, почему?

— От неразделенной любви?

— Глупости какие, — Шурик нахмурился. — Офелия умирает, потому что никто не понимал ее. Она одна видела ложь любимого человека. Все остальные думали, он сумасшедший. И она решила умереть.

— Чтобы не видеть ложь? — спросил Виктор Степанович без тени улыбки и снисхождения.

— Чтобы не видеть ложь на лице человека, которого любит, — ответил Шурик. — Она в болоте, окруженная тиной, ряской, камышом, полумертвым деревом. Все вокруг нее умирает, даже красивые цветы, которые она собрала.

— И что потом?

— Потом? — Шурик знал, что людям вокруг важны были прошлое, настоящее и будущее — вот почему он старался считать как можно чаще.

— Что будет с Офелией потом?

— Какая разница?

— Разве это не ты? Разве это не метафора твоей жизни?

— Нет, — Шурик улыбнулся и с облегчением вздохнул. — Виктор Степанович, какая же я Офелия?

— Метафорическая, — процедил Виктор Степанович. Шурик увидел, что Виктор Степанович злится.

— Я не чувствовал себя Офелией, я чувствовал ее болото у себя на спине. Вы не видите разницы?

— Нет, если честно. Она ведь тоже спиной чувствовала его.

Шурик долго молчал, подбирая слова.

— Представьте, что попали под ледяной душ, — попросил он. — Что вы почувствуете?

— Холод. Чистоту.

— Наверное, я тоже чувствовал чистоту.

— В болоте?

Шурик виновато улыбнулся. Он знал, что на свете есть только один человек, который поймет его. И знал, что ему невероятно повезло, что они встретились. Остальное было неважно.

— В болоте, — повторил он с улыбкой.

Весёлые каникулы

В столичной суете, бешеном ритме ночного режима и литрах разбавленного соком алкоголя Виктор Степанович не сразу оценил угрозу простой фразы: «Слышал про дауншифтинг?». Крис постоянно находил в интернете нелепые слова, часть использовал по поводу и без на виду у ошалевших сотрудников, но потом благополучно выкидывал из головы вместе с другим мусором. Но «дауншифтинг» всплыл еще раз, потом еще, так что превратился в безобидную шуточку, а Виктор Степанович продолжал изучать черную бухгалтерию клубов, ездил на встречи, покупал продукты в супермаркете. Одним словом — вертелся.

Вот почему он немного удивился и долго выбирал подходящую случаю вежливую фразу, услышав: «Мы поедем в деревню, я все устроил, завтра собираем вещи, и в путь».

За свою жизнь Виктор Степанович неоднократно был в местах, которые москвичи могли бы назвать деревней, но шестое чувство подсказывало ему, что именно сейчас Крис имеет в виду нечто другое. Дело было в том, что Крис держал в руке топор.

«Нет, до топора даже мы не докатимся, — думал Виктор Степанович со скоростью, которой позавидовал бы даже свет в вакууме, — значит, все плохо. Дрова, что ли, собрался колоть?»

— У меня ведь на следующей неделе встреча с Андреем, — попытка была робкой, потому что возражать человеку с топором Виктор Степанович не любил. Сказывался жизненный опыт.

— Да я все отменил! Спальники купил, консервы.

— Консервы? — ужаснулся Виктор Степанович — жертва пищевого отравления в далеких девяностых.

— Хлеба два пакета, колбасы, — энтузиазмом светился не только Крис, но и его топор.

— Тоже два пакета? — уточнил Виктор Степанович.

— Зачем два? Один, — ответил Крис, оскорбленный холодным приемом. — Ты же говорил — это круто.

— Когда?

— Да постоянно! Я тебе рассказывал, как круто — вернуться к природе, отдохнуть вдали ото всех. Никаких звонков, никакого интернета. Рай!