Фандом: Ориджиналы. Цикл «Тематики» в основном содержит эротические рассказы гомосексуальной направленности. Тут есть истории о любви к женщинам и о любви женщин к мужчинам, но пропорционально их мало. Кроме того, что следует из названия цикла, он о БДСМ-культуре.
676 мин, 43 сек 25134
Он не любил Сеть — совершенно. Странички в социальных сетях, заведенные под влиянием окружающих после поступления в вуз, сами собой отвалились, когда из вуза пришлось уйти. Родители быстро забыли о скандале, заметив, как преобразился ребенок на новой работе. Есть, высыпается, про наркотики и вовсе вспоминать страшно — нет, и слава богу.
Так Шурик потерял старых знакомых, тех, у кого списывал конспекты с пропущенных пар. Зато у него появились новые друзья. Настоящие, те, что начинали звонить, если Шурик пропадал на два-три дня по болезни.
Друзей Шурик записывал в телефонной книге тоже по номерам — первым номером шел Андрей Евгеньевич, вторым — мама, потом был Крис — почетный работодатель и в редких случаях бесплатный мозгоправ. Дальше Шурик не стал бы рассказывать, даже если бы спрашивали в полиции. Для того он и забивал знакомых под номерами, без фамилий, чтобы у тех не возникло проблем. Мало того, что работать приходилось в разных клубах, так Шурик ко всему прочему еще вертелся в кругах людей, про которых вполне могли «копать».
В полицию, впрочем, ни разу не вызывали, но дело было не в том, что Шурик не мог дать, к примеру, показания в суде, а потому что у Шурика был Андрей Евгеньевич. Вернее было все наоборот — у Андрея Евгеньевича был Шурик.
В гостинице, на отдыхе, перед случайными знакомыми Шурик представлялся племянником. Вопросов это не вызывало. Племянник и племянник — никому не было дела. Андрей Евгеньевич вызывал у окружающих острое желание немедленно исчезнуть, так что лишних вопросов не задавали. Приехали на отдых дядя с племянником — что здесь такого.
Да и сам Шурик в старых затасканных свитерах, толстовках, в брюках на пару размеров больше, в спортивной обуви, с растрепанной шевелюрой не наводил окружающих на некрасивые мысли. Можно было заподозрить его в любви к Бродскому, но не в любви к мужчине, который взглядом открывал чужие внутренности и мог при помощи особой улыбки перевернуть их и взболтать.
О реальных делах Шурика и Андрея Евгеньевича знали только друзья из «верхнего списка», включая маму под вторым номером. С мамой Шурика Андрей Евгеньевич говорил очень долго, почти весь день. Самого Шурика во время разговора поблизости не было — он отрабатывал дневную смену. Особого энтузиазма разговор у мамы не вызвал, но она пообещала «подождать с выводами» и честно терпела полгода, прежде чем позвонила Андрею Евгеньевичу и поздравила с Днем рождения. Откуда узнала — Шурик так и не выяснил.
Вопросов дома не задавали — мама сказала, что ни отцу, ни брату Шурика о происходящем лучше не знать. Целее будут. Шурик понимал, что втайне она надеется, что эта «блажь» растворится из его головы, а тогда и вспоминать о произошедшем будет ни к чему. Но его все устраивало, потому что раньше, когда он приходил домой, его встречали две или три пары настороженных глаз. Теперь волновался только батя, да и то больше по привычке. Если у Шурика было хорошее настроение и свободное время, они с отцом вполне могли выпить пива и посмотреть хоккей по телеку. Хоккей Шурику нравился, хоть и не до такого состояния, как его отцу — с шарфиками, флагами и прочей дребеденью. Но в эти вечера Шурик чувствовал, что отец относится к нему хорошо. С опаской, без понимания, но и без злобы. Как к существу из другого измерения, которое он по-семейному полюбил.
Брат Шурика, вернувшись из армии, отправился на работу и пропадал там почти все время. Иногда он уходил в клуб, даже пару раз приходил в клубы, где работал Шурик — но больше из вежливости. Ему не было интересно даже в «фестивальные смены» или на концертах, так что они с Шуриком разошлись в разные слои московской клубной жизни и пересекались только в редкие часы семейных праздников.
Почти все время Шурика занимал Андрей Евгеньевич. Вот почему считать секунды до его приезда было приятно. Шурик обычно садился за барную стойку и следил за дверью. О его привычке завсегдатаи знали и не обращали внимания, но на новичков парень, притаившийся у барной стойки, вызывал уйму вопросов. Постепенно Шурик перебрался в угол, чтобы не привлекать лишнего внимания.
Внимание он не любил — ему не нравились случайные люди. Их манера обсуждать темы поверхностно, их многозначительный тон, за которым не было ничего важного — все раздражало Шурика. Вот почему стоять за барной стойкой, разливать напитки, перекидываться дежурными фразами было ему легко. Профессией он прикрывался от чужого равнодушия. И если завязывалась дружба — редко, но не настолько, чтобы в телефонной книге не было сотни контактов — он запоминал каждую мелочь.
Так Шурик потерял старых знакомых, тех, у кого списывал конспекты с пропущенных пар. Зато у него появились новые друзья. Настоящие, те, что начинали звонить, если Шурик пропадал на два-три дня по болезни.
Друзей Шурик записывал в телефонной книге тоже по номерам — первым номером шел Андрей Евгеньевич, вторым — мама, потом был Крис — почетный работодатель и в редких случаях бесплатный мозгоправ. Дальше Шурик не стал бы рассказывать, даже если бы спрашивали в полиции. Для того он и забивал знакомых под номерами, без фамилий, чтобы у тех не возникло проблем. Мало того, что работать приходилось в разных клубах, так Шурик ко всему прочему еще вертелся в кругах людей, про которых вполне могли «копать».
В полицию, впрочем, ни разу не вызывали, но дело было не в том, что Шурик не мог дать, к примеру, показания в суде, а потому что у Шурика был Андрей Евгеньевич. Вернее было все наоборот — у Андрея Евгеньевича был Шурик.
В гостинице, на отдыхе, перед случайными знакомыми Шурик представлялся племянником. Вопросов это не вызывало. Племянник и племянник — никому не было дела. Андрей Евгеньевич вызывал у окружающих острое желание немедленно исчезнуть, так что лишних вопросов не задавали. Приехали на отдых дядя с племянником — что здесь такого.
Да и сам Шурик в старых затасканных свитерах, толстовках, в брюках на пару размеров больше, в спортивной обуви, с растрепанной шевелюрой не наводил окружающих на некрасивые мысли. Можно было заподозрить его в любви к Бродскому, но не в любви к мужчине, который взглядом открывал чужие внутренности и мог при помощи особой улыбки перевернуть их и взболтать.
О реальных делах Шурика и Андрея Евгеньевича знали только друзья из «верхнего списка», включая маму под вторым номером. С мамой Шурика Андрей Евгеньевич говорил очень долго, почти весь день. Самого Шурика во время разговора поблизости не было — он отрабатывал дневную смену. Особого энтузиазма разговор у мамы не вызвал, но она пообещала «подождать с выводами» и честно терпела полгода, прежде чем позвонила Андрею Евгеньевичу и поздравила с Днем рождения. Откуда узнала — Шурик так и не выяснил.
Вопросов дома не задавали — мама сказала, что ни отцу, ни брату Шурика о происходящем лучше не знать. Целее будут. Шурик понимал, что втайне она надеется, что эта «блажь» растворится из его головы, а тогда и вспоминать о произошедшем будет ни к чему. Но его все устраивало, потому что раньше, когда он приходил домой, его встречали две или три пары настороженных глаз. Теперь волновался только батя, да и то больше по привычке. Если у Шурика было хорошее настроение и свободное время, они с отцом вполне могли выпить пива и посмотреть хоккей по телеку. Хоккей Шурику нравился, хоть и не до такого состояния, как его отцу — с шарфиками, флагами и прочей дребеденью. Но в эти вечера Шурик чувствовал, что отец относится к нему хорошо. С опаской, без понимания, но и без злобы. Как к существу из другого измерения, которое он по-семейному полюбил.
Брат Шурика, вернувшись из армии, отправился на работу и пропадал там почти все время. Иногда он уходил в клуб, даже пару раз приходил в клубы, где работал Шурик — но больше из вежливости. Ему не было интересно даже в «фестивальные смены» или на концертах, так что они с Шуриком разошлись в разные слои московской клубной жизни и пересекались только в редкие часы семейных праздников.
Почти все время Шурика занимал Андрей Евгеньевич. Вот почему считать секунды до его приезда было приятно. Шурик обычно садился за барную стойку и следил за дверью. О его привычке завсегдатаи знали и не обращали внимания, но на новичков парень, притаившийся у барной стойки, вызывал уйму вопросов. Постепенно Шурик перебрался в угол, чтобы не привлекать лишнего внимания.
Внимание он не любил — ему не нравились случайные люди. Их манера обсуждать темы поверхностно, их многозначительный тон, за которым не было ничего важного — все раздражало Шурика. Вот почему стоять за барной стойкой, разливать напитки, перекидываться дежурными фразами было ему легко. Профессией он прикрывался от чужого равнодушия. И если завязывалась дружба — редко, но не настолько, чтобы в телефонной книге не было сотни контактов — он запоминал каждую мелочь.
Страница 180 из 185
