Тёмная сторона луны

— Она смелая и злая… тебе, наверно, будет трудно, — сказал он сочувственно.

— Ты поможешь мне? — спросил Гарри без особенной надежды.

— Я не знаю, чем, — вздохнул Рабастан. — Но я попробую…

— Чего она боится? — как можно мягче спросил Гарри.

— Я не думаю, что это тебе поможет, — Рабастан опять вздохнул. — Она боится позора — особенно перед знакомыми. Но у неё их сейчас почти нет… И ещё немного — смерти.

— Что же, это не так плохо, — улыбнулся Гарри. — Я поговорю с ней — но, наверное, без тебя.

— С ней… с портретом же ничего не будет? — неуверенно спросил Рабастан.

Гарри оглянулся на картину и, наложив на них с Рабастаном заглушающие чары, пообещал:

— Ничего непоправимого. Я, по крайней мере, очень постараюсь.

— Асти, ты иди к себе, — сказал Родольфус, тут же подошедший к ним. Гарри убрал чары, и Родольфус, мягко взяв брата за плечу, слегка подтолкнул его к лестнице и повторил: — Иди, пожалуйста. Дай нам поработать.

— Ты придёшь потом? — спросил Рабастан, делая шаг к лестнице.

— Приду, — пообещал Родольфус и попросил: — Отдохни пока. Хочешь, скажи эльфам что-то приготовить.

Когда Рабастан ушёл, Поттер, чувствуя себя несколько неловко, спросил:

— Я могу забрать портрет?

— Вы ведь обещали, что Асти сможет его доработать, — сказал с упрёком Родольфус.

— Я потом верну, — пообещал Поттер. — Я не собираюсь наносить вред холсту.

— Иногда это приходится делать, — сказал Лестрейндж. — Я вам обещал помощь, если она вам понадобится.

— Да, я помню — и признателен, — кивнул Поттер. — Вы сказали, что вам доводилось уже делать это. Есть какие-то секреты?

— Любой портрет боится своего уничтожения, — сказал Лестрейндж. — Ну, практически любой. Допускаю, что портрет Альбуса Дамблдора не поддастся на такой шантаж, — добавил он с усмешкой. — Но не думаю, что этой даме подобное под силу. Очень неплохой эффект оказывает даже лёгкая порча холста — и я не имею в виду порез, это — мера крайняя. Достаточно, к примеру, стереть растворителем край одежды — я в подобных случаях использовал какие-то предметы, но Асти не успел сделать фон, так что остаётся только это.

— Благодарю вас за совет, — Гарри вежливо улыбнулся и пошёл к портрету. Ткань он сбрасывать не стал — напротив, прикрыл его получше и, забрав, камином вернулся на Гриммо.

Потому что нести в аврорат он портрет не собирался. Он вообще не намеревался рассказывать кому-нибудь о нём — слишком уж опасные открывались перспективы. Гарри вовсе не хотел оказаться тем человеком, кто введёт в авроратский обиход практику подобной слежки. Он прекрасно понимал, к чему она могла бы привести в руках кого-то вроде Крауча — никакой выигрыш ни в каком процессе этого не стоил. Если у него получится, никто не станет требовать у него отчёта в источнике информации, и они просто возьмут эту Хадрат. Правда, что потом делать с этим портретом, Гарри не придумал — нет, конечно, для начала он вернёт его Рабастану, чтобы он его закончил, но куда девать его потом? Отдать оригиналу? Гарри представил себе это и невольно рассмеялся. Да уж, сцена будет та ещё… однако кроме шуток, делать этого, конечно же, нельзя, потому что это снова может вытащить на свет его идею с допросами портретов: вряд ли эта Хадрат сохранит всё в тайне. А даже если сохранит, то портрет-то точно кому-нибудь покажет — а поскольку она не напоминала человека, способного позволить себе такую дорогую вещь, этот кто-нибудь задаст вопросы… нет. Определённо, нет.

И что с ним делать?

Нет, определённо, ему пора в отпуск. Тоже мне, нашёл проблему. Как что делать — отдать автору. Рабастан же ведь наверняка хранит какие-то свои картины — вот пускай портрет там и останется. И вообще, сейчас это не та проблема, над которой следует серьёзно размышлять.

Портрет Гарри установил в одной из пустующих комнат пятого этажа. Тщательно зачаровав дверь и, на всякий случай, окна, он снял с холста ткань и некоторое время молча смотрел на хмуро глядевшую на него плотную ширококостную женщину лет тридцати или, может, сорока, уставившуюся на него исподлобья, скрестив руки на груди.

…Это оказался один из самых непростых допросов, что доводилось вести Поттеру. Хадрат, судя по всему, ненавидела авроров даже больше, чем боялась умереть, и это отношение вполне передалось портрету. Говорить она с ним не желала, хотя хамила исправно, и даже предложенный Родольфусом способ её не напугал — она только выругалась грязно, а потом и вовсе замолчала, набычившись и отвернувшись. Нет, так не пойдёт — он так не узнает ничего.

— Что ж, я понимаю ваше нежелание быть использованной аврором, — сказал Поттер. — Если выбирать между мной и этими ирландцами, они, пожалуй, симпатичнее.

— Я сказала, что не буду говорить, — упрямо пробурчала Хадрат. — Хоть сожгите!