Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
132 мин, 33 сек 19089
— Не можешь представить, как мы рады, что ты теперь среди нас, — это человек с золотистым голосом, тот, кто меня нашёл. Он поверил теперь, что нашёл волшебный артефакт, подарок моря, забыл об опасности проклятья, ведь я беспомощен, пугаюсь резких звуков и прикосновений. Я дрожу, всем телом чувствую стук собственных зубов, но не слышу. Я скоро умру, наверное, буду изжарен в этом высоком огне. Что ж, это славно. Скорей бы это случилось, я хочу перестать чувствовать их руки повсюду, — отойдите от него, не видите, это слишком.
Да уж, это слишком. Они повинуются, расступаются. Новая тишина. Почтительная. Жадная.
— Мы хотим попросить тебя об услуге. Не мог бы ты… — слова снова пропадают, я в отчаянии пытаюсь разобрать, выловить крупицы смысла в его голосе, — … в знак дружбы… что-нибудь…
И он протягивает мне музыку. Мою лютню. С тупым изумлением я смотрю на неё.
— … очень удивлён, что ты не спрашивал о ней.
Я тоже удивлён. Страх узнать, что они сожгли её, уже притупился, но я продолжал тосковать и молчать. Но теперь понимаю, почему не спрашивал. Они хотят, чтобы я играл для них, чтобы пел. Жажда — мелодии, звуков, моих собственных верных движений — вспыхивает во мне, выше, чем их огонь. Такая сильная жажда, что я почти плачу. Я беру лютню в руки, осторожно, словно спящее дитя. Я слышу — теперь я слышу, ведь она со мной, я смогу петь — очарованный вздох, все действительно ждут моих песен. Им мало сожрать меня, нужно, чтобы я скормил себя им по кусочку. Я обнимаю музыку.
— Я не буду. Нет.
Нарыв их молчания лопается, изливается на меня яростью. Но я обнимаю музыку и не чувствую ничего. Рисэй в ужасе смотрит на них, на меня, и я понимаю — они не могут её коснуться. Я шепчу ей — беги — но она остаётся. Она остаётся со мной.
По цвету волос ты всегда отличишь их -
Цвет алый как кровь и горячий как пламя.
Глаза до краев чернота заливает -
Будут манить, не поддайся, беги,
У кирентемиш опасная сила.
Не успеешь заметить — нырнут тебе в душу,
Тело твое как одежду наденут,
Твоим голосом будут смеяться и петь.
Храм они ищут, блуждают веками,
Но Храм им запретен — не могут найти.
Предел погружения
Меня окатывает сияющая волна — далёкий, далёкий звук. Музыка ли моей семьи, за которой я так мечтал последовать, случайный ли, коснувшийся меня зов? Это лишь мгновение, как пожатие знакомой ладони в душной толпе. Ещё шаг — и всё меркнет. Я лежу на дне моря, я слышу, как дышит песок. Вода, вода надо мной — на многие дни пути. Чиста или взбаламучена белой тиной её поверхность? Мне не узнать, я ослеп, я оглох, мне не сделать вдох.
Пальцы Фрэи парят по клавишам рядом с моими пальцами. Звуки наших мелодий переплетаются, она то отпускает меня в полёт, то со смехом возвращает обратно. Лучше всего, когда звучит её голос. Беззаботные, бесстрашные песни, которым я не решусь подпевать. Кэтэр треплет меня по волосам — ну же, ты с нами! — и я пою, стыжусь затхлости дыхания своей песни, но пою вместе с ними, и сила нашей семьи, живущей лишь год, возвращающейся всегда, распаляется, течёт над холмами к морю. К морю, где теперь я лежу, бездыханный, где прощаюсь с ними навечно. Я не вернусь, мы не встретимся больше. Не существую. Больше бояться нечего.
Мне не важно, сколько это продлится. Не важно, жив ли я, вернусь ли в Истэйн. Я не слышу Кадо. Я слышу память — ту, где я счастлив. Туманное, ненастоящее счастье, ложь. Мы поём вместе, окна распахнуты, и наш дом полон солнцем, морской бриз разметал его по комнатам, смешался с дыханием цветущих холмов. Свет, свобода, простор и покой. Так безнадёжно далеко, но это последний раз. Прощаемся навсегда.
— Очнись, очнись пока они не пришли! — взволнованный голос Рисэй, её цепкие ладони встряхивают меня, пробуждают. Мы вместе на шепчущем дне, мы на давно разбившемся корабле, плывущем сквозь сон о преодолённом шторме, о безмолвном штиле. Но мы давно, давно под водой, сотню лет под водой. Но Рисэй ещё может спастись, и я говорю — беги, здесь не сможешь дышать. Ты разбудишь Кадо. Ты вернёшь мне жизнь. Не надо. — Они что-то страшное хотят сделать!
Нет моря, нет простора, нет света, свободы, покоя. Непроглядная тьма и камень повсюду.
— Рисэй… ну зачем ты меня разбудила. Если они хотят что-то страшное, лучше бы мне оставаться во сне.
Я слышу шуршание её широких брюк, когда она садится рядом, солоноватое частое дыхание, когда склоняется надо мной. Её тепло растворяется на моей коже, ещё не потерявшей холодную тяжесть морской глубины. Песок на дне холоднее северного снега. Плотнее камня. Но у него тоже есть голос. Эхо земель, плывущих над ним. Неотвратимый скрежет свирепствующих там перемен — лишь прозрачная зыбь. Остаться бы здесь, но…
— Очнись! — Рисэй хлещет меня по щеке, звук пощёчины вновь выталкивает в незнакомый мешок из камня. Пахнет сыро, мертвенно — давно перебродивший воздух, отравленный смертью, — Ты можешь что-то изменить, если не будешь спать. Можешь им помешать.
Но кто, Рисэй, сказал тебе, что я хочу?…
Не успеваю спросить.
Она плачет.
— Где твои родители?…
Да уж, это слишком. Они повинуются, расступаются. Новая тишина. Почтительная. Жадная.
— Мы хотим попросить тебя об услуге. Не мог бы ты… — слова снова пропадают, я в отчаянии пытаюсь разобрать, выловить крупицы смысла в его голосе, — … в знак дружбы… что-нибудь…
И он протягивает мне музыку. Мою лютню. С тупым изумлением я смотрю на неё.
— … очень удивлён, что ты не спрашивал о ней.
Я тоже удивлён. Страх узнать, что они сожгли её, уже притупился, но я продолжал тосковать и молчать. Но теперь понимаю, почему не спрашивал. Они хотят, чтобы я играл для них, чтобы пел. Жажда — мелодии, звуков, моих собственных верных движений — вспыхивает во мне, выше, чем их огонь. Такая сильная жажда, что я почти плачу. Я беру лютню в руки, осторожно, словно спящее дитя. Я слышу — теперь я слышу, ведь она со мной, я смогу петь — очарованный вздох, все действительно ждут моих песен. Им мало сожрать меня, нужно, чтобы я скормил себя им по кусочку. Я обнимаю музыку.
— Я не буду. Нет.
Нарыв их молчания лопается, изливается на меня яростью. Но я обнимаю музыку и не чувствую ничего. Рисэй в ужасе смотрит на них, на меня, и я понимаю — они не могут её коснуться. Я шепчу ей — беги — но она остаётся. Она остаётся со мной.
По цвету волос ты всегда отличишь их -
Цвет алый как кровь и горячий как пламя.
Глаза до краев чернота заливает -
Будут манить, не поддайся, беги,
У кирентемиш опасная сила.
Не успеешь заметить — нырнут тебе в душу,
Тело твое как одежду наденут,
Твоим голосом будут смеяться и петь.
Храм они ищут, блуждают веками,
Но Храм им запретен — не могут найти.
Предел погружения
Меня окатывает сияющая волна — далёкий, далёкий звук. Музыка ли моей семьи, за которой я так мечтал последовать, случайный ли, коснувшийся меня зов? Это лишь мгновение, как пожатие знакомой ладони в душной толпе. Ещё шаг — и всё меркнет. Я лежу на дне моря, я слышу, как дышит песок. Вода, вода надо мной — на многие дни пути. Чиста или взбаламучена белой тиной её поверхность? Мне не узнать, я ослеп, я оглох, мне не сделать вдох.
Пальцы Фрэи парят по клавишам рядом с моими пальцами. Звуки наших мелодий переплетаются, она то отпускает меня в полёт, то со смехом возвращает обратно. Лучше всего, когда звучит её голос. Беззаботные, бесстрашные песни, которым я не решусь подпевать. Кэтэр треплет меня по волосам — ну же, ты с нами! — и я пою, стыжусь затхлости дыхания своей песни, но пою вместе с ними, и сила нашей семьи, живущей лишь год, возвращающейся всегда, распаляется, течёт над холмами к морю. К морю, где теперь я лежу, бездыханный, где прощаюсь с ними навечно. Я не вернусь, мы не встретимся больше. Не существую. Больше бояться нечего.
Мне не важно, сколько это продлится. Не важно, жив ли я, вернусь ли в Истэйн. Я не слышу Кадо. Я слышу память — ту, где я счастлив. Туманное, ненастоящее счастье, ложь. Мы поём вместе, окна распахнуты, и наш дом полон солнцем, морской бриз разметал его по комнатам, смешался с дыханием цветущих холмов. Свет, свобода, простор и покой. Так безнадёжно далеко, но это последний раз. Прощаемся навсегда.
— Очнись, очнись пока они не пришли! — взволнованный голос Рисэй, её цепкие ладони встряхивают меня, пробуждают. Мы вместе на шепчущем дне, мы на давно разбившемся корабле, плывущем сквозь сон о преодолённом шторме, о безмолвном штиле. Но мы давно, давно под водой, сотню лет под водой. Но Рисэй ещё может спастись, и я говорю — беги, здесь не сможешь дышать. Ты разбудишь Кадо. Ты вернёшь мне жизнь. Не надо. — Они что-то страшное хотят сделать!
Нет моря, нет простора, нет света, свободы, покоя. Непроглядная тьма и камень повсюду.
— Рисэй… ну зачем ты меня разбудила. Если они хотят что-то страшное, лучше бы мне оставаться во сне.
Я слышу шуршание её широких брюк, когда она садится рядом, солоноватое частое дыхание, когда склоняется надо мной. Её тепло растворяется на моей коже, ещё не потерявшей холодную тяжесть морской глубины. Песок на дне холоднее северного снега. Плотнее камня. Но у него тоже есть голос. Эхо земель, плывущих над ним. Неотвратимый скрежет свирепствующих там перемен — лишь прозрачная зыбь. Остаться бы здесь, но…
— Очнись! — Рисэй хлещет меня по щеке, звук пощёчины вновь выталкивает в незнакомый мешок из камня. Пахнет сыро, мертвенно — давно перебродивший воздух, отравленный смертью, — Ты можешь что-то изменить, если не будешь спать. Можешь им помешать.
Но кто, Рисэй, сказал тебе, что я хочу?…
Не успеваю спросить.
Она плачет.
— Где твои родители?…
Страница 24 из 36
