The тело

— Ну, психам это свойственно… — Да подь ты нах!

Мы вместе рассмеялись и, пожав на прощание руки, разошлись.

Приступ мог начаться в любую минуту, но я все же решил еще постоять на крыльце подъезда и покурить. Рядом на скамейке сидел и раскачивался, как маятник, пьяный вусмерть мужичишка. Для своих лет (а с виду меньше шестидесяти я бы ему не дал) выглядел он весьма броско и, я бы сказал, экстравагантно: чисто выбритая голова, аккуратно стриженная бородка, круглые фиолетовые очки и жилет из коричневой кожи, надетый на голый торс. На обеих руках — золотые и серебряные перстни; на ногах — роскошные, пусть и поношенные ковбойские сапоги.

Он тщетно пытался нащупать под скамейкой опорожненную наполовину бутылку красного вина. Я сжалился, спустился с крыльца и сунул бутылку ему в руки. Мужичишка что-то забормотал.

— Тяжела-а-а… Тяжела и унизительна жизнь актера, — разобрал я.

— Старого актера, списанного в запас.

На меня он не смотрел, и я поспешил подняться обратно на крыльцо.

— Внучка у меня, — бормотал тем временем актер.

— Вот такусенькая… Ох-хох-хох… Милая девчушка! — в этот момент он резко поднял голову и уставился на меня.

— Актер! Знаешь, что это? Ты! Знаешь?

— Дядя, иди домой, — усмехнулся я, выбрасывая окурок.

— Ты очень пьян. Тебя могут обидеть.

— Оби-и-идеть?! Ха! Как меня еще можно… ох-х-х… А ведь я Данко играл! Да! Сердце из груди выхватывал и… Не слушая более его пьяных бредней, я зашел в подъезд и прикрыл за собой дверь. А с улицы все еще доносилось:

— Вырывал сердце из груди и боли не знал! Да! А внучка у меня… На дисплее высветился номер мамы.

— Привет, мам! Как отдыхается?

— Сынок, это я.

— Папа?

— Да. У нас мама в больницу попала.

— Что-о-о? — изумился я, мгновенно став серьезным.

— Как это случилось?

— Отравление. Несвежая еда в одной забегаловке.

— Вот это да. И насколько все серьезно?

— Пока не знаю, — вздохнул отец.

— Я сейчас в приемном отделении. Ей сделали промывание, сейчас она под капельницей.

Я присвистнул.

— Ты это, особо не беспокойся, — подбодрил меня отец.

— Врачи говорят, что все в порядке. У нас бы в России с таким случаем не то что в больницу не положили бы, а даже без очереди на прием к врачу не пропустили.

— Да уж, — усмехнулся я.

— Все равно плохо, что вам отпуск подпортили.

— Ну ничего, все обойдется. Передать ей, что у тебя все в порядке?

— Конечно, — соврал я.

— Пусть поправляется. Привет ей.

— Обязательно. Я позвоню еще.

— Договорились. Сам не грусти.

— Да я-то что.

— Ну пока, пап.

— Пока.

Новость об отравлении мамы сильно меня расстроила, но я заставил себя не думать ни о чем, кроме приготовлений к будущей ночи. Сейчас не было ничего важнее этого.

К наступлению темноты все было готово. Действуя точно в соответствии с планом, я закрыл двери и убрал все нежелательные предметы, включая ключи, в сейф.

— Так-то лучше, так-то гораздо лучше, — приговаривал я.

Ружья у отца уже давно не было, равно, как и патронов, а вот сейф остался. Мы использовали его, как надежный, огнеупорный ящик и хранили там документы, квитанции и мамины драгоценности. Когда сейф был закрыт, я ушел из родительской спальни, включил радио, нашел два кожаных ремня и стал сплетать каждый из них в самозатягивающийся узел. Если такой правильно сделать и затянуть, то без чужой помощи можно час выпутываться и не выпутаться. Утро меня мало беспокоило — мне необходимо было продержаться ночь.

— Даже здесь в студии я чувствую, как закипает Ваша кровь, дорогие друзья! У меня в обойме еще много пробивных хитов, которые не оставят Вас равнодушными! — распинался тем временем радио ведущий.

— Лето — это свобода и веселье! И впереди у нас жаркая, танцевальная ночь! Вы готовы?

— Готов, ублюдок ты вонючий! — хохотнул я, заканчивая с ремнями.

— Еще как готов!

— Тогда поехали…

Суперхит лета, за ним еще один, за ними еще и еще. Я заканчивал с последними приготовлениями, будто к осаде готовился. Или к бою. Меня вдруг охватил злой, несвойственный мне азарт; даже захотелось кого-нибудь ударить. Но кого в этой ситуации бить?

Наконец, все было готово. Зажав сигарету в уголке рта, я сел на кровать и принялся затягивать первый ремень на ногах. Вскоре я уже не мог ими пошевелить. Я попробовал просунуть между лодыжек палец, но ничего не вышло.

— Прекрасно!

Так же я собирался поступить и с руками, а дальше хоть трава не расти. Но я вовремя остановился.

— Ч-черт, таблетки!

Таблетки лежали на подоконнике в кухне, и мне пришлось бы дотуда прыгать. Представив, какая при этом будет боль в поврежденном паху, я засомневался.

«А может быть, завтра? Да, пожалуй что… Нет! Нужно сегодня. Именно сегодня. Крепче спать буду».

Я неловко поднялся с кровати и прыгнул первый раз.

— М-м-м-м, бля, — сдавленно простонал я, согнувшись пополам.

Я отдышался и быстрыми мелкими прыжками (так оказалось легче) добрался до кухни.

— Вот они, мои таблеточки, — я распечатал две упаковки. Совместно с азалептином принималось еще одно лекарство — циклодол.

— Не бухай, не бухай, — ворчал я, вспоминая Леху.