Тот, кто останется со мной

Оливеру не приходилось еще пользоваться думосбором, а в легилименции он не слишком преуспел, но проблема была в том, что Вуд, не желая этого, снова и снова возвращался на пару месяцев назад, примеряя то роль стороннего наблюдателя, то самого себя. И Оливер затруднялся сказать, что было хуже. Пересмотренные в миллионный раз воспоминания каждый раз приносили какие-то новые, раннее незамеченные детали. Например, Оливер с точностью мог воспроизвести последние слова Кэрроу, его насмешливый тон, его неверие в то, что Вуд все же осмелится убить его. Хуже было с Монтегю. В памяти Оливера тот всплывал не только бездыханным куском человеческой плоти, но и противником на квиддичном поле в Хогвартсе. Иногда воспоминания причудливо переплетались, и Вуд вдруг переносился прямо с игры то в подворотню, где убивал кого-то, то в морг, галлюцинации о котором окончательно не отпускали его. Ему даже снилось, что он с хладнокровием настоящего садиста разделывает самого себя: срезает кожу лоскут за лоскутом, обнажая мышцы и наслаждаясь захлебывающимся криком, делает скальпелем надрез на животе, чтобы запустить внутрь руку и сжать кишки, выкалывает самому себе глаза, вырывает ногти и еще много вещей, от которых его потом еще долго мутило.

Но и это не шло ни в какое сравнение с тем, если вдруг его мертвецы исчезали, чтобы освободить место для Флинта. В такие моменты у Оливера всегда начиналась истерика, и он просыпался от собственных не криков, но какого-то животного скуления, чтобы попытаться найти Маркуса. Следующие минут десять всегда были самыми сложными. Оливеру было сложно сразу понять, где кончались сновидения и начиналась реальность.

Чего Маркус не знал, так это того, что у Оливера случались проблески сознания, а также, почему тот продолжал вести себя как безобидный психопат даже в таких случаях. Вуд же просто не мог найти ни одной достойной причины, почему Флинт оставался рядом, если не из-за какого-то извращенного чувства вины. Он же вернулся, когда Оливер слетел с катушек, так что эта теория имела под собой все обоснования. Другое дело, что рано или поздно, раздражение Маркуса должно было достигнуть своего апогея, а Вуд отчаянно не хотел, чтобы тот ушел.

Казалось бы, проще было бы аппарировать обратно к дому, подальше от Флинта и собственных страхов, но, кажется, Оливер окончательно поехал крышей, потому что больше самого Флинта он боялся потерять его. В моменты просветления Оливер придумывал миллионы названий своим чувствам к Маркусу. Тут была и привязанность, и удобство, и похоть, и даже одержимость, но никогда — любовь. Ему вообще казалось, что в их отношениях слишком много грязи, чтобы давать им такие возвышенные названия.

Оливер ждал, что Маркус вот-вот сорвется, но все-таки умудрился пропустить момент, когда над головой сошлись грозовые тучи. Флинт и сейчас действовал молча: прижал его к стене на кухне, шумно дыша на ухо и сжимая ладонями бока, и, наверное, сам пока не понимал, как далеко может зайти. Оливер сглотнул вязкую слюну и приоткрыл рот, чтобы захватить и протолкнуть в легкие словно перегретый тяжелый воздух. За все то время, что Маркус не трогал его, он успел забыть, как вело его от этих грубых собственнических прикосновений. Прижатый Флинтом к стене, он не мог думать и только пытался сконцентрироваться на движениях Маркуса. Тот дышал ему в затылок и наконец произнес:

— Сука, — он был зол, от понимания этого подкашивались ноги, и Оливер давно бы сполз на пол, если бы Флинт не поддерживал его. — Псих! Ты давно напрашиваешься…

Он не договорил, но того и не требовалось. Вместо этого Маркус сжал зубы на его ухе, и у Оливера закатились глаза, а где-то в глотке родился стон, чтобы стать выброшенным наружу невнятным звуком.

Флинт, словно отыгрываясь за всю осторожность, за все то время, что сдерживал себя, просто спустил штаны с его бедер, дернул за рубашку, но терпения не хватало на то, чтобы расстегнуть ее, поэтому ворот больно впился в шею. Оливер сам было потянулся, чтобы протолкнуть пуговицы в петли, как Маркус нажал ладонью на его затылок и снова впечатал в стену. Оливер скосил глаза в сторону, мельком приметил, как Маркус одной рукой, рыча и сыпя ругательствами, расстегнул собственные штаны. Вуд попытался вывернуть шею, чтобы посмотреть и, быть может, предложить тому отсосать, потому что Оливеру стало страшно, что Флинт в таком состоянии может просто порвать его. В полубреду, в котором он находился каждую ночь, наблюдая за спящим Флинтом, Вуд, бывало, представлял себе, как они вжимаются друг в друга, как неспешно изучают, как сплетаются их языки, как он ловит взгляд Флинта. Просто потому, что животного секса у них было много, а чувственного — еще никогда. Сейчас все опять было не так, но Оливера почему-то это устраивало. У них всегда все выходило навыворот, так почему в постели должно было быть иначе.

— Маркус, — попытался позвать он, но, оказывается, за несколько месяцев можно разучиться говорить, потому что булькающий звук никак не был похож на имя Флинта, и Оливера начало трясти.