Город похож на действующую модель вселенной, как ее описывают святые отцы…
67 мин, 0 сек 14569
— Ну да, определенно ладийская «Эс», адриумская «Цэ». Но мой Неразговорчивый начальничек, перданиол зашитый, снял меня с дела. Тупари из полиции ломают голову, а я могу объяснить, в чем тут штука, уже сейчас! Это не ребус и не магические знаки…
— Тогда что это?
— Веди пишет какую-то фразу, понимаешь? По одной букве и каждый раз три трупа… Разрази меня гром, если я знаю, что у него на уме. Но в предыдущий раз был никакой не круг, а буква «О». Он пишет В, Я, Р, О, С… Вярос!
— Бессмыслица какая-то. И что говорит по этому поводу полиция?
— Фенхель, поцелуй меня.
— Что?
— Да поцелуй же меня, идиот!
В камине весело горит огонь. Завороженный и пьяный, я смотрю, как, играя огненными бликами, в рюмке переливается янтарь.
— Не спи, замерзнешь, — Сильвия тыкается носом мне в щеку.
Растрепанная русая челка, чуть вздернутый нос, зеленые глаза чертовки и мальчишеская улыбка. Похожа на девочку-подростка.
Это очень привлекает состоятельных женатых мужчин. Ее квартира забита сверкающими безделушками и нарядами. «Моя коллекция», говорит она. «Я изучаю жизнь»…, говорит она.
Я готов часами слушать ее истории про города, в которых я не был — Сен-Фюнеси, Монто-Карпах, Шнеебург, Мурьентес, Тольбано… Даже от простого перечисления названий веет другой, праздничной и яркой жизнью.
Мы пьем кальвадос из высоких рюмок, и хотя бы тут я — опережаю. В силу рода занятий Сильвия привыкла пить, как сапожник, и не пьянеть.
— Почему мы вместе? — спрашиваю я с пьяной радостью.
— С тобой весело, — отвечает она, смеясь.
— Брось их всех! — говорю я, заплетаясь языком, в порыве сладкого безумия. — К черту их! Переезжай ко мне.
— В твой кабак? — улыбается Сильвия. — И буду танцевать у шеста, а вокруг карлики будут жонглировать ножами?
— Но ведь это не главное! — я смеюсь. — Я брошу все это к чертовой матери! Уедем в деревню. Медвежий угол! Свежий сыр. Молоко… Какая-то еще пежня!
Она кивает, легко соглашаясь:
— Конечно, милый, конечно.
Сильвия умеет лгать. Это у нее профессиональное.
Я залпом выпиваю рюмку, отставляю ее на пол.
С обнаженной груди Сильвии сполз край одеяла, я ловлю губами ее острый напряженный сосок. Она лежит, раскинувшись на темных простынях, запрокинув голову и свесив тонкую руку с разложенной кушетки. Огненные блики гуляют по животу, по круглой, как монетка, впадине пупка. Доходят до кустика волос ниже.
Сильвия пахнет морем. Я чертовски давно не был у моря, вокруг все время этот дождь, дождь, или снег, снег, или снег с дождем… Все время одно и тоже, и ржавые крыши и клочья пара и эти гребаные дирижабли и зеркальные башни и скользкие улочки.
Мы лежим, раскинувшись на простынях, и я глажу ее живот, ощущая пальцами дорожку невесомых волосков пониже пупка.
— Не думай, что это надолго, — говорит Сильвия с улыбкой. — Это очень хорошо. Но это не навсегда.
— Почему? — спрашиваю я, как ребенок.
Хотя и сам прекрасно знаю, что она говорит правду.
— Мы с тобой хотим от жизни разных вещей.
Сильвия нежно гладит меня по голове теплой ладонью, и я боюсь открыть глаза, боюсь прервать это чувство близости, потерять его.
В отличие от Янковой, Сильвию хочется ревновать к ним ко всем. Неистово, яростно. К богатым старикам, к сальным толстякам в дорогих пальто, к ловким дельцам с щеточкой усов под носом, к черномундирным некрократам с неподвижными серыми лицами, тусклыми мертвыми глазами…
Терзает мысль, что и с ними она была такой же, лениво пресыщенной, и в то же время сосредоточенной.
От них Сильвия тоже брала все, что нужно ей — от информации до постели.
Но не думать об этом. К черту, к черту их всех.
Здесь и сейчас я верю, что нас только двое. И больше никого, никого, никого…
Крупнейший синематеатр Яр-Инфернополиса — на площади Ориона Бомбардина. Новейший паровой энергокомплекс, из-за коррупции в Департаменте Строительства его так и не достроили и превратили в шикарный синематографический мавзолей — «Тристар Пандемоуним», «Орионовский», или же, с намеком на первоначальный замысел строителей — «Большая Грелка».
Сегодня мы идем на премьеру исторической драмы «Боги Долин», режиссер — Лукисберг-младший.
Витольд на ней выступил в качестве приглашенной звезды. Исполнил юмористическую роль Прошки, легендарного денщика генералиссимуса Сирена-Ордулака. В роли самого блистательного стратега — лауреат премий и орденоносец, суперзвезда и мощный старец Коннор де Шаун.
Витольд встречает нас на ступенях входа, в роскошном фраке, проводит через толстый бархатный канат и оцепление охраны — тщательно выбритых громил-славояров, одетых в соответствии с тематикой мероприятия в клюквенные казачьи кафтаны.
Толпа за канатом волнуется, шныряют спекулянты с веерами фальшивых пригласительных, искрят вспышки блицей, из толпы кричит срывающийся девичий голосок: «Картуш, сделай мне ребеночка!»
Подгоняя нас внутрь, Витольд рассеяно демонстрирует репортерам вытянутый средний палец.
В тесном смокинге и накрахмаленной манишке я чувствую себя полным ослом.
— Тогда что это?
— Веди пишет какую-то фразу, понимаешь? По одной букве и каждый раз три трупа… Разрази меня гром, если я знаю, что у него на уме. Но в предыдущий раз был никакой не круг, а буква «О». Он пишет В, Я, Р, О, С… Вярос!
— Бессмыслица какая-то. И что говорит по этому поводу полиция?
— Фенхель, поцелуй меня.
— Что?
— Да поцелуй же меня, идиот!
В камине весело горит огонь. Завороженный и пьяный, я смотрю, как, играя огненными бликами, в рюмке переливается янтарь.
— Не спи, замерзнешь, — Сильвия тыкается носом мне в щеку.
Растрепанная русая челка, чуть вздернутый нос, зеленые глаза чертовки и мальчишеская улыбка. Похожа на девочку-подростка.
Это очень привлекает состоятельных женатых мужчин. Ее квартира забита сверкающими безделушками и нарядами. «Моя коллекция», говорит она. «Я изучаю жизнь»…, говорит она.
Я готов часами слушать ее истории про города, в которых я не был — Сен-Фюнеси, Монто-Карпах, Шнеебург, Мурьентес, Тольбано… Даже от простого перечисления названий веет другой, праздничной и яркой жизнью.
Мы пьем кальвадос из высоких рюмок, и хотя бы тут я — опережаю. В силу рода занятий Сильвия привыкла пить, как сапожник, и не пьянеть.
— Почему мы вместе? — спрашиваю я с пьяной радостью.
— С тобой весело, — отвечает она, смеясь.
— Брось их всех! — говорю я, заплетаясь языком, в порыве сладкого безумия. — К черту их! Переезжай ко мне.
— В твой кабак? — улыбается Сильвия. — И буду танцевать у шеста, а вокруг карлики будут жонглировать ножами?
— Но ведь это не главное! — я смеюсь. — Я брошу все это к чертовой матери! Уедем в деревню. Медвежий угол! Свежий сыр. Молоко… Какая-то еще пежня!
Она кивает, легко соглашаясь:
— Конечно, милый, конечно.
Сильвия умеет лгать. Это у нее профессиональное.
Я залпом выпиваю рюмку, отставляю ее на пол.
С обнаженной груди Сильвии сполз край одеяла, я ловлю губами ее острый напряженный сосок. Она лежит, раскинувшись на темных простынях, запрокинув голову и свесив тонкую руку с разложенной кушетки. Огненные блики гуляют по животу, по круглой, как монетка, впадине пупка. Доходят до кустика волос ниже.
Сильвия пахнет морем. Я чертовски давно не был у моря, вокруг все время этот дождь, дождь, или снег, снег, или снег с дождем… Все время одно и тоже, и ржавые крыши и клочья пара и эти гребаные дирижабли и зеркальные башни и скользкие улочки.
Мы лежим, раскинувшись на простынях, и я глажу ее живот, ощущая пальцами дорожку невесомых волосков пониже пупка.
— Не думай, что это надолго, — говорит Сильвия с улыбкой. — Это очень хорошо. Но это не навсегда.
— Почему? — спрашиваю я, как ребенок.
Хотя и сам прекрасно знаю, что она говорит правду.
— Мы с тобой хотим от жизни разных вещей.
Сильвия нежно гладит меня по голове теплой ладонью, и я боюсь открыть глаза, боюсь прервать это чувство близости, потерять его.
В отличие от Янковой, Сильвию хочется ревновать к ним ко всем. Неистово, яростно. К богатым старикам, к сальным толстякам в дорогих пальто, к ловким дельцам с щеточкой усов под носом, к черномундирным некрократам с неподвижными серыми лицами, тусклыми мертвыми глазами…
Терзает мысль, что и с ними она была такой же, лениво пресыщенной, и в то же время сосредоточенной.
От них Сильвия тоже брала все, что нужно ей — от информации до постели.
Но не думать об этом. К черту, к черту их всех.
Здесь и сейчас я верю, что нас только двое. И больше никого, никого, никого…
Крупнейший синематеатр Яр-Инфернополиса — на площади Ориона Бомбардина. Новейший паровой энергокомплекс, из-за коррупции в Департаменте Строительства его так и не достроили и превратили в шикарный синематографический мавзолей — «Тристар Пандемоуним», «Орионовский», или же, с намеком на первоначальный замысел строителей — «Большая Грелка».
Сегодня мы идем на премьеру исторической драмы «Боги Долин», режиссер — Лукисберг-младший.
Витольд на ней выступил в качестве приглашенной звезды. Исполнил юмористическую роль Прошки, легендарного денщика генералиссимуса Сирена-Ордулака. В роли самого блистательного стратега — лауреат премий и орденоносец, суперзвезда и мощный старец Коннор де Шаун.
Витольд встречает нас на ступенях входа, в роскошном фраке, проводит через толстый бархатный канат и оцепление охраны — тщательно выбритых громил-славояров, одетых в соответствии с тематикой мероприятия в клюквенные казачьи кафтаны.
Толпа за канатом волнуется, шныряют спекулянты с веерами фальшивых пригласительных, искрят вспышки блицей, из толпы кричит срывающийся девичий голосок: «Картуш, сделай мне ребеночка!»
Подгоняя нас внутрь, Витольд рассеяно демонстрирует репортерам вытянутый средний палец.
В тесном смокинге и накрахмаленной манишке я чувствую себя полным ослом.
Страница 10 из 19
