Фандом: Гарри Поттер. Почему Орден Феникса никогда не брал пленных? О том, что было бы, если бы они однажды всё-таки это сделали.
241 мин, 20 сек 18983
— Да ну что трепет… я буквально ниц распростёрт, разве не видно? — веселится он — и чихает. — Хотя простуда, конечно, портит красоту момента.
Блэк хмыкает.
— Слушай, — Мальсибер оборачивается, — а у тебя нет чистой рубашки? Я вымылся, пока в ванной сидел — и ты представляешь, как противно было надевать грязную?
— Представляю. Ты даже вообразить не можешь, насколько, — хмыкает Блэк, а затем встаёт и молча уходит.
Возвращается с чистой белой рубашкой, кладёт ту на постель и с неожиданной вежливостью отворачивается. Мальсибер начинает снимать свою — морщится, пытаясь высвободить левую руку: ему больно ей двигать, потом, раздевшись, промокает снятой рубашкой пострадавшее предплечье — на белой ткани остаются отвратительные желтоватые пятна. Он морщится и неуверенно смотрит на чистую — ему не хочется её сразу же пачкать.
— Есть что-нибудь перевязать? — спрашивает, наконец, он.
— Покажи, — Блэк оборачивается, подходит, наклоняется, разглядывает: из расширенных пор до продолжает сочиться прозрачная липкая жидкость, кое-где уже подсыхающая мерзкими желтыми корками, а поблёкшей вновь метки вовсе не видно на фоне багрового синяка.
— А я как-то болел обсыпным лишаём — язык с этими грибами чуть не отвалился, — вдруг почти весело говорит Сириус и кричит: — Кричер! Бинты принеси!
— А какие грибы были? — с любопытством спрашивает Мальсибер.
— Шут их знает… у меня рот из-за них не закрывался, мать каждый вечер срезала с таким скорбным лицом — а на утро я снова просыпался с открытым ртом. Язык жутко чесался, — он коротко улыбается.
— Госпожа не для хозяина бинты эти резала, — раздался рядом дребезжащий голос, — мерзкая неблагодарная свинья, он разбил материнское сердце… Ох моя госпожа…
— Дай сюда, — Блэк выхватывает у эльфа бинты и отдаёт ему грязную рубашку Мальсибера. — Постирай, будь любезен, — то ли просит, то ли велит он. — И исчезни с глаз моих, наконец!
Ойген провожает эльфа чрезвычайно удивлённым взглядом:
— Лишаем не болел — врать не буду, но как-то мы с… другом нашли у него дома такую пакость, — он шипит, когда Блэк, не слишком умело перевязывающий ему руку, стягивает бинт слишком сильно — тот дёргает верхней губой и ослабляет повязку, — вот уж дом так дом… представь: библиотека, полки, книжки… Все — вполне серьёзные, всяческие легенды, биографии — приличный отдел! И вот тянусь я и достаю книжку — роскошный переплёт, золотые застёжки, рубины… а та как… не смейся, но — страницы откроет, а там — зубы! Узкие, длинные, острые… И как схватит меня за палец — больно, у меня потом полгода шрамы сходили! Я её скидываю — а она за мною ползёт! И кусает за ноги! Весь подол мне обгрызла, такая мерзость…
— И что? — заинтересованно спрашивает Блэк, заканчивая перевязку.
— Ну, что-что… она так и таскалась за мной по всему дому, пока я там был, отвязалась только когда я ушёл. До сих пор не знаю, что будет, если я туда снова вернусь — вдруг она так и сидит там за дверью? Говорят, она за ночь может целиком человека сожрать… и что как-то она огрызла одной неосторожной гостье все пальцы на ногах.
— Тебе-то она ничего важного не откусила? — хмыкает Блэк, подавая ему рубашку. — Я вот как-то в детстве с крыши свалился — думал, мать меня сама и убьёт! Руку тогда сломал — воплей было!
— Чьих воплей? — уточняет Мальсибер, застёгивая рубашку и вставая, чтобы одеться.
— Матери, разумеется! — возмущённо фыркает Блэк, неприязненно оглядывая грязную и измятую одежду Мальсибера. — Выглядишь, будто по помойкам Лютного побирался, — констатирует он насмешливо.
— Видишь, какие грязные у тебя подвалы, — ничуть не смутившись, говорит тот. — Но ты прав, я выгляжу отвратительно… а может, ты мог бы одолжить мне ещё и брюки? Ты, конечно, повыше… но слишком длинные брюки лучше грязных. И ещё что-нибудь — мантию, пиджак, свитер — что угодно. Пожалуйста! — просит он.
— Я поражаюсь твой скромности! Тебе ни капли не стыдно? — с неожиданным презрением спрашивает его Блэк.
— Что именно? — удивлённо спрашивает Мальсибер.
— Ты постоянно о чём-то просишь — меня, своего тюремщика. Я б удавился, наверное — а тебе ничего?
— Нет, — Ойген удивляется ещё больше. — Я твой пленник — ты должен обо мне заботиться, разве нет? — улыбается он. — В любом случае, выбирая между тем, чтобы попросить и тем, чтобы ходить в грязном, я с уверенностью выберу первое.
— Я не удивлён, — усмехается Сириус. — У вас ведь унижаться в порядке вещей.
Тот смотрит на него очень задумчиво, потом садится на край кровати и говорит:
— Верно.
Они какое-то время молчат, потом Мальсибер улыбается и спрашивает как ни в чём не бывало:
— Так ты дашь мне одежду?
— Дам… Мне же положено о пленных заботиться, — Блэк выглядит… не то что смущённым, но озадаченным — и уходит. Возвращается он нескоро — с брюками и бархатной тёмно-зелёной мантией. — Это моего брата, — говорит он, кладя их на постель. — Тебе подойдёт, я думаю.
Ойген молчит. Потом берёт вещи, задумчиво проводит рукой по бархату против ворса, оставляя на нём тёмный след.
— Спасибо, — говорит он, но надевать не спешит.
Блэк хмыкает.
— Слушай, — Мальсибер оборачивается, — а у тебя нет чистой рубашки? Я вымылся, пока в ванной сидел — и ты представляешь, как противно было надевать грязную?
— Представляю. Ты даже вообразить не можешь, насколько, — хмыкает Блэк, а затем встаёт и молча уходит.
Возвращается с чистой белой рубашкой, кладёт ту на постель и с неожиданной вежливостью отворачивается. Мальсибер начинает снимать свою — морщится, пытаясь высвободить левую руку: ему больно ей двигать, потом, раздевшись, промокает снятой рубашкой пострадавшее предплечье — на белой ткани остаются отвратительные желтоватые пятна. Он морщится и неуверенно смотрит на чистую — ему не хочется её сразу же пачкать.
— Есть что-нибудь перевязать? — спрашивает, наконец, он.
— Покажи, — Блэк оборачивается, подходит, наклоняется, разглядывает: из расширенных пор до продолжает сочиться прозрачная липкая жидкость, кое-где уже подсыхающая мерзкими желтыми корками, а поблёкшей вновь метки вовсе не видно на фоне багрового синяка.
— А я как-то болел обсыпным лишаём — язык с этими грибами чуть не отвалился, — вдруг почти весело говорит Сириус и кричит: — Кричер! Бинты принеси!
— А какие грибы были? — с любопытством спрашивает Мальсибер.
— Шут их знает… у меня рот из-за них не закрывался, мать каждый вечер срезала с таким скорбным лицом — а на утро я снова просыпался с открытым ртом. Язык жутко чесался, — он коротко улыбается.
— Госпожа не для хозяина бинты эти резала, — раздался рядом дребезжащий голос, — мерзкая неблагодарная свинья, он разбил материнское сердце… Ох моя госпожа…
— Дай сюда, — Блэк выхватывает у эльфа бинты и отдаёт ему грязную рубашку Мальсибера. — Постирай, будь любезен, — то ли просит, то ли велит он. — И исчезни с глаз моих, наконец!
Ойген провожает эльфа чрезвычайно удивлённым взглядом:
— Лишаем не болел — врать не буду, но как-то мы с… другом нашли у него дома такую пакость, — он шипит, когда Блэк, не слишком умело перевязывающий ему руку, стягивает бинт слишком сильно — тот дёргает верхней губой и ослабляет повязку, — вот уж дом так дом… представь: библиотека, полки, книжки… Все — вполне серьёзные, всяческие легенды, биографии — приличный отдел! И вот тянусь я и достаю книжку — роскошный переплёт, золотые застёжки, рубины… а та как… не смейся, но — страницы откроет, а там — зубы! Узкие, длинные, острые… И как схватит меня за палец — больно, у меня потом полгода шрамы сходили! Я её скидываю — а она за мною ползёт! И кусает за ноги! Весь подол мне обгрызла, такая мерзость…
— И что? — заинтересованно спрашивает Блэк, заканчивая перевязку.
— Ну, что-что… она так и таскалась за мной по всему дому, пока я там был, отвязалась только когда я ушёл. До сих пор не знаю, что будет, если я туда снова вернусь — вдруг она так и сидит там за дверью? Говорят, она за ночь может целиком человека сожрать… и что как-то она огрызла одной неосторожной гостье все пальцы на ногах.
— Тебе-то она ничего важного не откусила? — хмыкает Блэк, подавая ему рубашку. — Я вот как-то в детстве с крыши свалился — думал, мать меня сама и убьёт! Руку тогда сломал — воплей было!
— Чьих воплей? — уточняет Мальсибер, застёгивая рубашку и вставая, чтобы одеться.
— Матери, разумеется! — возмущённо фыркает Блэк, неприязненно оглядывая грязную и измятую одежду Мальсибера. — Выглядишь, будто по помойкам Лютного побирался, — констатирует он насмешливо.
— Видишь, какие грязные у тебя подвалы, — ничуть не смутившись, говорит тот. — Но ты прав, я выгляжу отвратительно… а может, ты мог бы одолжить мне ещё и брюки? Ты, конечно, повыше… но слишком длинные брюки лучше грязных. И ещё что-нибудь — мантию, пиджак, свитер — что угодно. Пожалуйста! — просит он.
— Я поражаюсь твой скромности! Тебе ни капли не стыдно? — с неожиданным презрением спрашивает его Блэк.
— Что именно? — удивлённо спрашивает Мальсибер.
— Ты постоянно о чём-то просишь — меня, своего тюремщика. Я б удавился, наверное — а тебе ничего?
— Нет, — Ойген удивляется ещё больше. — Я твой пленник — ты должен обо мне заботиться, разве нет? — улыбается он. — В любом случае, выбирая между тем, чтобы попросить и тем, чтобы ходить в грязном, я с уверенностью выберу первое.
— Я не удивлён, — усмехается Сириус. — У вас ведь унижаться в порядке вещей.
Тот смотрит на него очень задумчиво, потом садится на край кровати и говорит:
— Верно.
Они какое-то время молчат, потом Мальсибер улыбается и спрашивает как ни в чём не бывало:
— Так ты дашь мне одежду?
— Дам… Мне же положено о пленных заботиться, — Блэк выглядит… не то что смущённым, но озадаченным — и уходит. Возвращается он нескоро — с брюками и бархатной тёмно-зелёной мантией. — Это моего брата, — говорит он, кладя их на постель. — Тебе подойдёт, я думаю.
Ойген молчит. Потом берёт вещи, задумчиво проводит рукой по бархату против ворса, оставляя на нём тёмный след.
— Спасибо, — говорит он, но надевать не спешит.
Страница 6 из 65
