Три четверти красного

Я толкаю дверь в конце коридора. В гостиной светлее благодаря беззвучно работающему телевизору. На экране — нечто кулинарное и, хочется верить, безобидное. Плазма мерцает, я обвожу взором диван, столик, запинаюсь о кресло. В нем кто-то сидит?

— Эй, вы…

«Это просто куртка», — думаю я, осторожно приближаясь.

В телевизоре повар дегустирует блюда участников, жует мясо.

— Хозяева!

Силуэт в кресле шевелится и вдруг начинает хихикать. Пищат половицы. Я поворачиваюсь резко и успеваю отразить удар. Худая, как скелет из пещеры ужасов, взлохмаченная старуха повторно замахивается тесаком. Я уклоняюсь, лезвие разбивает стеклянный столик, звенят осколки.

Тощий доходяга вскакивает с кресла. Из одежды на нем только мешковатые штаны. В клешне допотопный штык. Судя по язвам, испещрившим впалую грудь и вздувшийся живот, он не живет здесь, у него вообще нет дома. Организаторы поместили в зеленую зону бомжей, и я морщусь: это после настоящего медведя-то?

Я вновь уклоняюсь от старухи. Она ухмыляется, сбрендившая героиновая сука. В слюнявой пасти — вставная челюсть, железные заостренные зубы. Зубы ее компаньона — на миг я вижу обоих ублюдков, напирающих, хихикающих — рихтованы напильником.

Каннибалы. Поклонники «Пятничной неговядины».

Я загораживаюсь креслом. Старуха верещит, лезвие вспарывает обшивку. Опрокидываю кресло на этих наркоманов, не мешкая, подбираю осколок стекла.

Старуха возится, ищет выроненный тесак. Я хватаю ее за патлы. Ощущение, будто взялся за пыльный веник. Смердит мочой. Я втыкаю стекло в дряблую шею, сбоку, вынимаю, и кровь веером орошает телевизор, капли стекают по экрану, на котором облизывается сытый повар.

Я пресекаю довольно вялые попытки доходяги прирезать меня. То ли парочка переоценила свои силы, то ли наркотик затормаживает разжиженные мозги. Подобранный тесак с чавканьем погружается в лицо каннибала, расщепляет нос, застревает в месиве. Так вот как пахнет это шоу.

У меня в запасе двенадцать минут. Я глотаю воду из-под крана, отдыхаю на диване. Любопытный дрон тихонько бьется клювом в стеклопакет.

— Видишь, — говорю я ему, — на что я готов ради нашей любви?

В 00.40 гаснет зеленая точка, и мне мерещатся тени за палисадником. Но я отсчитываю еще пять минут и попадаю четко в четверть. Под защитой правил я выбегаю во двор. Никого нет — ой ли? — я бегу, и щебенка уступает место гальке. Прибрежная полоса растянулась вдоль всего городка. Справа нагромождены бары, но слева — непроглядная темень. Ворчливо перекатываются камни, шелестит прибой. Море — черный зверь с серебристыми подпалинами.

Я миную лодочный гараж и мусорные баки. К коже присасываются комары. Бежать сложно, я выдыхаюсь, перехожу на рысцу. Тешусь воспоминаниями. Лена у кромки моря, волны дружелюбно накатывают, и она смеется и дразнится, и манит меня в воду.

— Доброй ночи.

Голос женский, я надеюсь, это припозднившаяся курортница, но из темноты выступает Файруза. Ветер всколачивает кудри охотницы. Нож сверкает в кулаке.

— Белая четверть, — давлюсь я криком.

— Закончится через полторы минуты. Давай подождем, малыш.

Мой взгляд мечется по пляжу. Брать из убежищ оружие запрещено, так что с тесаком пришлось попрощаться. Я сжимаю в кармане смертоносный фрукт.

— Автомеханикам так мало платят? — брезгливо спрашивает Файруза.

Парирую:

— А чем занимаешься ты?

— Обслуживаю кобелей вроде тебя, — ее взор острее клинка.

Я смотрю на часы.

Двадцать секунд. Пятнадцать.

Она не улыбается, не торжествует. Она взаправду ненавидит меня. Даже больше, чем жаждет наживы.

Шесть секунд…

Я понимаю, что опоздал, что гранате требуется время, чтобы взорваться, и тянуть чеку уже не вариант. Пячусь к воде.

— Ноль! — Файзруза кидается на меня, и ночь становится днем, свет обдает нас жаром, за трепещущей струей огня — счастливый толстяк и его жена.

Я кувыркаюсь в море и слышу, как шипит моя загоревшаяся одежда. Вода остужает, я ныряю, и пламя лижет буруны.

— Он мой! — кричит Файруза.

Я всплываю в пяти метрах от берега, аккурат в тот момент, когда рассвирепевшая фурия бросается на конкурента. Толстяк целится раструбом, фыркает, но огнемет предает хозяина, слабый язычок дрожит на наконечнике, и Бойня суетливо трясет ранец.

— Не тронь его! — вопит дородная супруга.

Файруза грациозным жестом посылает нож в мишень. Я не различаю подробностей, но Бойня начинает вальсировать и дергаться, баллоны оживают, раструб блюет огнем, и Файруза превращается в пылающий факел. Она ковыляет к морю, коптясь и скворча, но поздно. Ноги прогибаются, она падает рядом с толстяком.

Выйдя на сушу, я говорю рыдающей супруге почившего Бойни:

— Надеюсь, ад есть, и черти уже долбят вашего муженька в жирную жопу.

Из глазницы покойника торчит рукоять ножа. На щетинистой морде застыла озадаченная гримаса. Вдова причитает и кидается в меня галькой. Я молча шагаю на север.

Телефон сдох в воде, но я запомнил расположение точек. Зеленая зона — это весь аквапарк на окраине города.