Всё началось с разбитой ультрафиолетовой лампы… Тот ноябрь, пасмурный и сырой, она и сейчас помнила. Когда, наконец, наступал рассвет, то казалось, что, вытянув руку вверх, можно потерять её из вида в густом тумане, клубившемся там, где полагалось быть небу…
8 мин, 35 сек 2646
Мужа простуда уложила в постель первым. Вере казалось, что он постоянно подзывает её — просит то принести термометр, то заварить чаю, то просто посидеть рядом. Она так и бегала — от него на кухню и обратно, чувствуя, что жар подступает уже и к ней. К свёкры она заходила теперь только по необходимости, но он держался, а вот сын тоже начал покашливать и глотать сопли. Улучив минутку, Вера отсоединила лампу от аквариума с черепахой, и понесла её к дивану, где сидел Серёжка. Пока она собиралась объяснять, как именно надо закрыть глаза и открыть рот, сын крутанулся и лампа полетела на пол. Собрать осколки на совок, снова заварить чай, остудить, добавить мёда, хорошо бы покормить черепаху рыбой, но сил уже нет, пора готовить ужин, какую бы таблетку выпить на ночь — так она, наконец, добралась до постели и уснула, не раздеваясь.
Черепаху Вера собралась покормить только через два дня, когда у сына уже побывал детский врач. Тогда та ещё ела хорошо и жадно, набрасываясь даже на слишком крупные куски. В следующий раз Вера кормила её через неделю — муж, наконец, вышел с больничного, приготовить свежие рубашки, отправить в парикмахерскую, Серёжку выписывать ещё не хотят, очередь к лору на полдня, надо посадить сына за домашние задания, вызвать свёкру терапевта и не спать, ожидая его, после смены — пока до двери добирался сам свекор, позвонивший успевал уйти. Черепаха отказывалась от еды, отворачиваясь от куска, тонувшего перед самым её носом и даже голову втягивала. Надо бы принести с работы другую лампу, но их теперь и в отделении не хватает, ту достала по случаю. Синяя оставалась у неё на антресолях ещё с детства, но синяя — не ультрафиолет. И по зоомагазинам не пробежишься — на работе сейчас полторы ставки, очень выгодно. Через пять дней черепаха отказывалась от еды снова, Вера заметила на её панцире какие-то радужные разводы.
Обычно Веру будил лохматый пёс, породу которого все уже давно забыли. Он начинал тыкать лапой и скулить ровно за десять минут до звонка будильника. Ральф был привязан к Вере, честно охранял её на прогулке, не удаляясь слишком далеко, и, как и другие члены семьи, постоянно чего-то от неё хотел. Теперь она просыпалась ещё за пять-десять минут до того, как приходил Ральф, и с тревогой думала, что надо выкроить время и отвести черепашку ветеринару.
От еды та продолжала отказываться. Однажды Вера вынула черепаху из аквариума и заметила, что она не шипит и не пыталась спрятать голову. Голова болталась из стороны в сторону, как у игрушки. Очевидно, черепашка умерла только что и ещё не успела закоченеть.
Вера заспешила к мусоропроводу, чтобы успеть до прихода сына из школы. Перед мусоропроводом на нижнем этаже вольготно расположился на стуле с сигаретой сосед Володя, рядом стояли его костыли. Володя был диабетик. Полгода назад он довёл своими придирками жену, которая пообещала никогда больше не возвращаться, и теперь гнил ускоренными темпами, поскольку за его диетой и лечением следить было некому. Левую ногу пониже колена ему уже оттяпали. Испугавшись почему-то его распросов, Вера поплелась по высоким ступенькам к мусоропроводу наверх, и когда добралась туда, уже тяжело дышала.
Сыну сказали, что черепаху пришлось отдать. С этого времени у Веры под конец дня начали сильно тяжелеть и зудеть ноги, в какую бы смену она не работала. Иногда ей казалось, что каждую волосинку на голени кто-то смазал серной кислотой. Она по-прежнему засыпала как только добиралась до дивана, но даже сквозь сон продолжала чувствовать эту тяжесть и это раздражение. Просыпалась Вера разбитой, и как Ральф ни тянул её на прогулку, она плелась туда ужасно медленно, думая на пустыре лишь о том, как вернётся домой и выпьет чашку чая.
Сын после болезни был страшно рассеян, ему надо было по многу раз напоминать об уроках. Муж нашёл какую-то ночную программу, и когда она заканчивалась, иногда будил Веру, прося добавки к ужину. Она мечтала о зимних праздниках. Перед Новым годом они пошли в огромный, шумный универмаг и ужасно там устали. Потом они сидели в каких-то кафе при магазине и ели там непривычную, но не очень дорогую еду. С этим можно было не спешить, и Вера даже слегка развеселилась. На сам Новый год она дежурила, но хлопот с мужем и сыном всё-таки было поменьше. Ей хотелось позвать гостей, но для этого надо было убираться, а уборки накопилось на несколько дней. Под конец Серёжиных каникул она всё-таки убралась, но тут праздники и закончились.
Последние две школьных четверти она продержалась только на том, что постоянно твердила себе про путёвки в лагерь, которые сыну обязательно должны дать на лето. Вере казалось, что ночь куда-то исчезает, и она просыпается сразу после того, как ложится. Во всяком случае, ноги с утра болели так же, как и вечером. На свой четвёртый этаж и с него она ездила уже только на лифте. Ей казалось, что зима никогда не кончится. Однажды Вера услышала на улице про «черёмуховые холода» и только после этого, оглядевшись, поняла, что листья давно уже распустились, а снег стаял.
Черепаху Вера собралась покормить только через два дня, когда у сына уже побывал детский врач. Тогда та ещё ела хорошо и жадно, набрасываясь даже на слишком крупные куски. В следующий раз Вера кормила её через неделю — муж, наконец, вышел с больничного, приготовить свежие рубашки, отправить в парикмахерскую, Серёжку выписывать ещё не хотят, очередь к лору на полдня, надо посадить сына за домашние задания, вызвать свёкру терапевта и не спать, ожидая его, после смены — пока до двери добирался сам свекор, позвонивший успевал уйти. Черепаха отказывалась от еды, отворачиваясь от куска, тонувшего перед самым её носом и даже голову втягивала. Надо бы принести с работы другую лампу, но их теперь и в отделении не хватает, ту достала по случаю. Синяя оставалась у неё на антресолях ещё с детства, но синяя — не ультрафиолет. И по зоомагазинам не пробежишься — на работе сейчас полторы ставки, очень выгодно. Через пять дней черепаха отказывалась от еды снова, Вера заметила на её панцире какие-то радужные разводы.
Обычно Веру будил лохматый пёс, породу которого все уже давно забыли. Он начинал тыкать лапой и скулить ровно за десять минут до звонка будильника. Ральф был привязан к Вере, честно охранял её на прогулке, не удаляясь слишком далеко, и, как и другие члены семьи, постоянно чего-то от неё хотел. Теперь она просыпалась ещё за пять-десять минут до того, как приходил Ральф, и с тревогой думала, что надо выкроить время и отвести черепашку ветеринару.
От еды та продолжала отказываться. Однажды Вера вынула черепаху из аквариума и заметила, что она не шипит и не пыталась спрятать голову. Голова болталась из стороны в сторону, как у игрушки. Очевидно, черепашка умерла только что и ещё не успела закоченеть.
Вера заспешила к мусоропроводу, чтобы успеть до прихода сына из школы. Перед мусоропроводом на нижнем этаже вольготно расположился на стуле с сигаретой сосед Володя, рядом стояли его костыли. Володя был диабетик. Полгода назад он довёл своими придирками жену, которая пообещала никогда больше не возвращаться, и теперь гнил ускоренными темпами, поскольку за его диетой и лечением следить было некому. Левую ногу пониже колена ему уже оттяпали. Испугавшись почему-то его распросов, Вера поплелась по высоким ступенькам к мусоропроводу наверх, и когда добралась туда, уже тяжело дышала.
Сыну сказали, что черепаху пришлось отдать. С этого времени у Веры под конец дня начали сильно тяжелеть и зудеть ноги, в какую бы смену она не работала. Иногда ей казалось, что каждую волосинку на голени кто-то смазал серной кислотой. Она по-прежнему засыпала как только добиралась до дивана, но даже сквозь сон продолжала чувствовать эту тяжесть и это раздражение. Просыпалась Вера разбитой, и как Ральф ни тянул её на прогулку, она плелась туда ужасно медленно, думая на пустыре лишь о том, как вернётся домой и выпьет чашку чая.
Сын после болезни был страшно рассеян, ему надо было по многу раз напоминать об уроках. Муж нашёл какую-то ночную программу, и когда она заканчивалась, иногда будил Веру, прося добавки к ужину. Она мечтала о зимних праздниках. Перед Новым годом они пошли в огромный, шумный универмаг и ужасно там устали. Потом они сидели в каких-то кафе при магазине и ели там непривычную, но не очень дорогую еду. С этим можно было не спешить, и Вера даже слегка развеселилась. На сам Новый год она дежурила, но хлопот с мужем и сыном всё-таки было поменьше. Ей хотелось позвать гостей, но для этого надо было убираться, а уборки накопилось на несколько дней. Под конец Серёжиных каникул она всё-таки убралась, но тут праздники и закончились.
Последние две школьных четверти она продержалась только на том, что постоянно твердила себе про путёвки в лагерь, которые сыну обязательно должны дать на лето. Вере казалось, что ночь куда-то исчезает, и она просыпается сразу после того, как ложится. Во всяком случае, ноги с утра болели так же, как и вечером. На свой четвёртый этаж и с него она ездила уже только на лифте. Ей казалось, что зима никогда не кончится. Однажды Вера услышала на улице про «черёмуховые холода» и только после этого, оглядевшись, поняла, что листья давно уже распустились, а снег стаял.
Страница 1 из 3
