Убийство Анастасии Шумской, домоправительницы графа Аракчеева

То, как допрашивались в суде обвиняемые из второй группы невольно рождает параллели с судебной практикой времен Сталина-Вышинского. Суд посчитал доказанными обвинения, сделанные с оговорками «как заметно», «будто бы», «едва ли» и т. п. Эти режущие слух формулировки попали и в приговор. Фактически, в приговоре Семену Алексееву не было приведено ни одного достоверного факта преступного деяния или намерения совершить преступное деяние. Алексееву поставили в вину то, что жена его — Дарья Константинова — принимала на хранение яд,«которым была отравляема Шумская, о чем Алексеев будто бы ))) не знал». Любопытен следующий пассаж из приговра: «если бы он (Семен Алексеев) не участвовал во всем этом (т. е. заговоре), то, конечно бы, донес о том графу Аракчееву». Семен Алексеев ни в чем не сознался, суд не получил ни единого подтверждения его осведомленности о существования заговора и тем не менее его приговорили к 90 ударам кнутом, содержанию в кандалах и отправке в Тобольск для рассмотрения его дальнейшей судьбы тамошним начальством. В приговоре особо указывалось на вольнодумство Семена Алексеева, которое проявилось в том, что этот весьма образовнный и умный человек спорил со своими судьями, уличал их в попрании закона и здравого смысла. Судьям это чрезвычайно не понравилось!

Немало хлебнул в суде унижений и брани кухмистер Иван Аникеев, главный соглядатай и стукач Анастасии Шумской. Это он был избавлен от телесных наказаний за то, что всегда спешил к хозяйке с самыми свежими сплетнями и оговорами, причем, нередко жертвой его доносов становилась собственная дочь. Доносчиком Аникеев был, как говорится, по призванию, относился к этому занятию трепетно и с любовью. Но на суде преданность кухмистера Анастасии Шумской и его всегдашняя осведомленность в делах дворни сыграли с ним плохую шутку: судьи не поверили в то, что он, будто бы, ничего не знал о заговоре. Как ни плакал Аникеев, как ни божился, на судей это ни малейшего впечатления не произвело. Его прямо обвинили в том, что он специально оговаривал дворовых людей перед Шумской, дабы вызвать их наказание и тем спровоцировать недовольство хозяйкой. Такая глубокая, истинно маккиавеллиевская трактовка его поведения совсем уж не стыкуется ни со здравым смыслом, ни с материалами предварительного расследования. Поразительны те перлы, которыми суд описал доказанные провинности Аникеева. Например, участие в заговоре обосновывалось такой формулой: «невероятно, чтобы он не участвовал в заговоре или не знал о том от дочери». (Вот так! — невероятно и все… ) Тот факт, что еще в 1821 г. Аникеев подал Шумской отравленное мышъяком кушанье (сам о том не зная, разумеется) ему поставили в вину таким любопытным казуистическим приемом: «Сомнительно, чтобы он не мог того заметить». Дескать, не распробовал яда в подаваемом блюде! Судьи будто бы вчера родились и не знали, что горечь мышьяка можно успешно маскировать различными приправами, благодаря чему удается обманывать не только человека, но и крыс, имеющих гораздо более тонкие вкусовые рецепторы. Между тем, мышьяк традиционно используется для крысиной потравы и в качестве таковой весьма эффективен. В общем, Аникееву досталось в суде немало; он был приговорен к 70 ударам кнута и отправке в Тобольск, в распоряжение местной администрации.

Весьма строгим оказалось наказание кондитера Николаева, совсем еще молодого (20 лет) и неопытного человека. Растерявшийся на суде Николаев признал, что знал о намерениях брата и сестры Антоновых покончить с ненавистной домоправительницей и всячески поддерживал их решимость. Он даже признался в том, что обещал Василию Антонову свое трехмесячное жалование, дабы тот распологал деньгами для побега. Подобные сознания предопределили тяжелый приговор в отношении Николаева — он был осужден на 80 ударов кнутом, клеймение лица и отправке в каторжные работы. Несовершеннолетие осужденного (порогом которого до 1917 г. считался возраст 21 год) никак не повлияло на строгость приговора.

В отношении прочих обвиняемых приговоры были гораздо мягче. Строго говоря, прочих дворовых людей судить вообще было не за что. Им инкриминировались преимущественно подстрекательские разговоры и недонесение, причем формулировки уголовной палаты выглядели совсем уж вздорно. Повар Лупалов приговаривался к 45 ударам кнута, казначей Пуптя — также к 45, а дворецкий Малыш — к 50 ударам кнута. Все они после телесного наказания подлежали высылке в Тобольск, но их не клеймили и не отправляли на каторгу. Это были молодые и сильные мужчины и они могли быть уверены в том, что сумеют перенести порку кнутом и остаться в живых.