Учитель

Боль возвращалась вместе с холодом. Кровь на животе… ох, черт, похоже, она взялась грудой.

Дышать было трудно. Очень трудно. Казалось, что кто-то вырезал изо льда кактус, и этот самый кактус у меня в легких. Дурацкое сравнение, не правда ли? Идти снова становится трудно. Боль в ноге была просто отвратительной. Не адской, не ужасной. Отвратительной. И обидной. Потому что из-за нее я вновь вынужден был волочить свою ногу, а каждая попытка опереться на нее сопровождалась двумя взрывами боли — в поврежденной ноге и внутри черепной коробке. В последней и так было жарко — отбойные молотки стучали в виски, словно стараясь заставить мой череп треснуть изнутри.

Как, однако, удивительно, что на улицах городка — ни единой живой души! Если бы я не знал, что это невозможно, то я решил бы, что он всех перебил.

Я плелся вдоль уныло-серых стен, местами изрисованными этими глупыми и назойливыми граффити. Цветастые, вызывающие, яркие… они так ярко выделялись из общей мрачности пейзажа, что даже резали глаза.

Прислонившись к стене, я тянулся вдоль нее, изредка оглядываясь по сторонам. Лом в правой руке волочился по земле, издавая неприятный звук. Поднять его выше или нести на плече не было ни сил, не желания.

В глазах понемногу темнело. Хочется лечь и уснуть. Так… хочется…

Не спать!

Мне словно ледяная игла воткнулась в основание черепа — так мои инстинкт подсказывает мне, что Он близко.

Я огляделся… да, инстинкты не ошиблись. Вон Он… Его черный силуэт замаячил в отдалении. Он идет спокойно. Непринужденно. Неторопливо. Даже не подает виду, как Ему на вкус пришлись мои удары.

Ну ничего, сволочь… у меня есть план. Ты еще доиграешься…

Я перешел дорогу на красный свет пешеходного светофора, да еще и в неположенном месте. Какая разница? Все равно сейчас здесь не ездит ни одна машина. И для кого в это время здесь работают светофоры?

Оглядываюсь назад. Он уже у пешеходного перехода… ждет зеленого сигнала. Вот идиот… или Он так показывает мне свое превосходство, дает мне дополнительную фору?

О… да… я уже почти у цели. Городской парк.

Не здесь ли все началось? Тогда, три года назад… волшебное число. Каждый три года все идет наперекосяк…

Я проваливаюсь в снег по колено. Выбираться трудном. Я на минуту застыл, зажимая искалеченный бок рукой.

Снова приступ кашля. Малинового цвета кровь скупо орошает серебряный в ночном полумраке снег.

Тут рядом нет фонарей… тут почти темно. Только почему же тогда нет настоящей темноты?

Я поднял голову вверх. Луна. Что, вылезла из-за своих туч, чтобы поглядеть, как я загнусь, сука? Черта с два!

Чертыхаясь и рыча от боли, чтобы не дать воли сдавленным стонам и слезам, я выползаю из снежной кучи туда, где слой снега поменьше, поднимаюсь на ноги и продолжаю волочиться вперед.

Эти места… навевают ностальгию. Здесь… да… здесь начался этот @#$%ец. Та скамейка… кустики.

Но не они моя цель.

Моя цель — впереди…

Она возвышается надо мной, щетинясь мириадами игл и накрывая своей тяжелой, густой тенью. Я чую в ноздрях запах умирающей хвои. Или это запах того, как умираю я?

Моргаю. Очень медленно моргаю. Оступаюсь. Падаю. Левая рука шарит по карманам в поисках баночки с обезболивающим, дрожа от холода, боли и кровопотери.

Черт подери, у меня отнимаются пальцы на руках и ногах. Лом держать все труднее…

Вот и она, елка. Новогодняя елка.

Я оборачиваюсь назад, одновременно запихивая в рот несколько таблеток и облизывая окровавленные пальцы. Приятный вкус…

Его нет.

Мне надо собраться. Мне надо быть готовым к атаке откуда угодно — он любит нападать с самых неожиданных направлений. Мне надо…

Удар обрушивается… Сверху?!

Удар обрушился сверху. Джимми приятно. Потому что это его удар. Потому что это он только что опустил удар металлической битой на голову здоровенного блондинистого увальня, проломив ему черепушку.

Тело упало в снег. Холодное рассыпчатое серебро покрылось пятнами еще горячего алого жизненного сока. Жертва еще недолго билась в конвульсиях, прежде чем затихла.

Парень молча стоял над убитым, тяжело дыша. Бита приятной тяжестью оттягивала руки. А в душе Джима закипало новое, доселе незнакомое чувство… это была какая-то жестокая, злая радость, опьяняющее веселье, смешанное с чувством триумфа.

Присев возле трупа на корточки, он спустил на шею респиратор, скрывавший до этого нижнюю часть лица, обмакнул в горячую кровь два пальца — указательный и средний — и провел ими по языку. Этот вкус… определенно, кровь врага, взятая силой, разительно отличалась по вкусу от своей крови, который нередко мог почувствовать после очередного избиения Джим. Отличалась в лучшую сторону. Джимми было так приятно и так хорошо… он сразу, как покончил с Джейкобом, почувствовал себя хорошо. Очень хорошо. Он даже возбудился, и почувствовал, что у него кое-что «встало» между ног.

С любопытством поковырявшись в сером веществе и крови убитого, отодвигая в стороны осколки костей, Джимми пробормотал:

— Надо же… даже у этого идиота есть мозги.