Unbroken

Карты. Вот за что еще она его ненавидела. Больше даже, чем за опиум и шлюх из Лютного, которых он знал почти поименно — информаторы, мол. У Блэков в карты не играли — отец и дяди предпочитали шахматы, даже во время приемов — поэтому «покер», «преферанс» и иже с ними казались маленькой Белле чем-то чужим и грязным, исходящим из другого мира, пахшего дешевыми духами и табаком, где столы были сплошь«ломберными», а не обеденными, а женщины — «продажными». И тут выясняется, что человек, за которого она вышла замуж, тоже причастен к этому далекому и скверному миру.

Как бы Родольфус ни посмеивался, как бы ни говорил, что, даже если они разорятся, им все равно будет на что жить, какие бы подарки с выигрышей ни приносил жене и брату, Беллатрикс все равно злилась, когда он уходил играть, да и вообще уходил в ночь из дому не по делам. Злилась на то, что утром, может быть, ей срочно придется бежать в ломбард в Лютный и закладывать свои драгоценности, потому, что благоверный проигрался в пух и прах (такого никогда не случалось, но все же); злилась потому, что утром он может не придти, и ей придется просить Долохова прочесать пару борделей в том же Лютном, а то кое-кто решил молодость вспомнить; злилась на то, что он может не придти не только утром, но и вечером, и прочесывать тогда надо будет не бордели, а опиумные курильни в Лаймхаусе, и хорошо, если в Лаймхаусе: портключ до Сингапура — дело пяти минут… Злилась в конце концов (хоть и не признавалась себе) на то, что этого мерзавца рано или поздно подкараулят в подворотне — и все, пиши пропало.

Но, как выяснилось много позже, бояться следовало не проигрыша. И даже не шальной Авады.

Весной, когда все арестованные в Министестве вернулись по домам, Родольфус был в подозрительно приподнятом настроении. На ее вопрос, в чем причина, только отмахнулся и сказал, что если они вдруг проиграют, то беспокоиться им все равно будет не о чем. Мало-помалу Беллатрикс вытянула из него остальное: оказывается, он сыграл со Скрмиджером в карты на амнистию для них троих — них и Рабастана — и выиграл.

То, что его ставкой в игре была его собственная душа, и играли они на амнистию против Поцелуя дементора, Беллатрикс узнала недавно.

Тогда же она устроила ему первый с января девяносто шестого скандал в духе тетушки Вальбурги: заперла двери, наложила заглушающие чары, а потом перебила об его дурную рыжую башку все, что могло биться, поливая его при этом отборной портовой руганью, которой у них же с Долоховым и научилась. Он же спокойно сидел в кресле, курил, держал щиты, а потом, когда она выдохлась и в комнате закончилось все фарфоровое, стеклянное и хрустальное, спросил: «Угомонилась?»…

… Из воспоминаний, смешанных с алкогольной дремотой, Беллатрикс вырвали шаги. Тихие, неторопливые, шелестящие; она хорошо знала их и, может быть, не услышала бы… не неси они в себе неясной угрозы.

— Милорд.

— Беллатрикс.

Сухо и по-деловому. Кто придумал, будто бы она влюблена в Темного Лорда? Восхищается им, поклоняется ему — да, но любить… изменять — людям ли, клятвам ли — не в ее правилах.

— Не ожидал увидеть тебя здесь.

— Мне хотелось побыть одной, милорд.

— Вот как? — Темный Лорд стоял прямо у нее за спиной. — Несомненно, ты здесь была абсолютно одна до моего прихода.

— Родольфус… не в счет. Он все равно ничего не слышит.

— Это хорошо.

Беллатрикс непроизвольно сжала край импровизированной кровати. Что-то в голосе Лорда ей не нравилось… что?

— Зачем вы пришли сюда, милорд? Вы искали меня?

— Нет, не тебя, — Темный Лорд сделал небольшую паузу. — Трэверс сказал, что твой муж умирает.

— Это не совсем так…

— Печально, — Темный Лорд, казалось, не слышал ее. — Я знал его с детства… лет с двенадцати. Он был верен мне, как никто другой — верен не только Лорду Судеб Волдеморту, но и, стыдно сказать, Тому Реддлу.

— Он и сейчас верен вам. Мы все — он, я, Рабастан…

— Белла.

Лучше замолчи. Эту интонацию она тоже хорошо знала.

— Он умирает. Трэверс сказал, что ему осталось не больше двух дней, — Темный Лорд поддернул рукава и достал палочку. — Негоже мешать уходить тем, кто уже почти мертв. Обычно это делает Макнейр, но… сыну своего старого соратника я сам окажу последнее милосердие. Пропусти меня.

Беллатрикс не сдвинулась с места. Левой рукой она сжала неподвижные холодные пальцы, лежавшие на грязном матрасе, правой же нашарила палочку во внутреннем кармане мантии.

— Нет.

— Что?

— Я сказала — нет, — четко повторила Беллатрикс. — Я делила с этим человеком дом, Азкабан и постель. Я воевала бок о бок с ним с восемнадцати лет. Я родила ему детей. Если он и умрет, то только в бою или своей смертью… милорд.

Повисшую тишину можно было, казалось, резать ножом — такой плотной и давящей она была. Беллатрикс тяжело дышала; по спине бежали капельки пота, на лбу почти ощутимо выступила испарина, пальцы Родольфуса обжигали ее ладонь. Что же она делает, Мерлин милосердный?