Und wir tanzten

— Юст, — голос Гамильтона прозвучал откуда-то издалека, — мне кажется, я на грани просветленного открытия…

Грей развалился в кресле за своим рабочим столом и, не моргая, рассматривал лепнину на потолке. Или я думал, что он рассматривал потолок, потому что перед глазами моего друга вполне могли оживать самые беспорядочные мыслеформы.

Вокруг него валялись груды потрепанных книг по медицине, схемы и рисунки. Внушительных размеров шкаф был заставлен колбами и пробирками, в которых плескалось что-то не известное мне, но довольно сомнительно вида. В углу, наблюдая за нами с широкой улыбкой, стоял человеческий скелет в помятом цилиндре. Повинуясь безумной задумке моего друга, скелет сжимал в костлявой руке монокль. И я невольно старался избегать взгляда его пустых глазниц…

— А я думаю, ты немного переборщил…

Гамильтон умолчал, откуда он сумел достать свой «расширитель сознания», произрастающий в Перуанских Андах, но я и не особо настаивал. Сейчас меня гораздо больше увлекал уплотненный в калейдоскопе движимых частиц воздух в кабинете моего друга, чем далекие истории об индейцах из-за океана. И наблюдая за их упорядоченным танцем соединений, я ощущал — попеременно, как гнетущую тоску сменяла беспричинная радость и наоборот.

Меня неотвратимо охватывало деятельное возбуждение.

Я попытался сфокусировать взгляд.

Грей был моим другом на протяжении многих лет. И, оставляя его в кабинете в компании зверо-мыслеформ, я не забыл запереть дверь на ключ, чтобы он ненароком не отправился меня искать. То, о чем мой друг не узнает, ему не повредит.

Кроме нас в морге никого не было. Я знал, что на верхних этажах, в больничных палатах, находились люди, но они едва ли могли меня побеспокоить в столь поздний час. Действие пейота усиливалось, и я чувствовал, как каждый мой шаг отдается в теле мелкой судорогой. А меж тем, уплотненный воздух вокруг начинал приобретать замысловатые, неожиданно яркие и объемные очертания. Ориентироваться в пространстве становилось все труднее, поэтому я двигался по стенке. Из-за тусклого освещения и без того вытянутый в моем сознании коридор казался мне чудовищно длинным. Но мною двигал инстинкт, и я упрямо следовал за ним к дальней двери.

Быть может, на пороге сумрачного подвала мне следовало остановиться и, пользуясь случаем просветления, осознать тлетворность потакания богомерзким желаниям, вспомнить, что я — довольно известный и уважаемый адвокат, и моя репутация может быть безвозвратно испорчена, если люди прознают о моих небезобидных увлечениях. И не только репутация…

Наверное, я должен был это обдумать, но мускусный запах тлена и бальзама доводил меня до дрожи исступления.

Воображение рисовало в моей голове бесстыдные фантазии о том, что я могу сделать с моими безмолвными друзьями. Никто из них не будет против, если я увижу их обнаженными, никто не запретит мне, ссылаясь на аскетичные и лживые нормы религиозной морали, воплотить в жизнь мои самые смелые желания. Я был готов выть от болезненного вожделения, когда передо мной, на металлическом столе, раскрылся невинный цветок, посмертно жаждущий ласки и любви.

Добро пожаловать в мой мир.

Я всегда знал, что был красив. Еще в детстве я отличался от своих неказистых и угловатых сверстников, а в юности, вопреки моим страхам, тело приобрело андрогинные черты. Я мог часами разглядывать собственное отражение в зеркале, касаясь тонкими пальцами бледной кожи, следуя за паутинкой вен к острым плечам или узким худым бедрам. Я беззаветно любил свое тело, и малейшие изменения воспринимались мной крайне болезненно. Разумеется, к двадцати семи годам я смирился с тем, что черты моего лица огрубели, а юношескую изнеженность давно сменили щетина и понимание того, что мне следует взглянуть на возраст иначе.

Должно быть, вы подумали, о том, что я, в некотором роде, неполноценен и трудности с прекрасным полом заставили меня ступить на тернистый путь богохульных удовольствий. Но нет, моя профессия и статус семьи позволяли мне выглядеть респектабельно в глазах женщин, и очень скоро пришло пресыщение. Меня слишком рано разочаровывала их ограниченность, их одинаковая уродливая испорченность.

Несмотря на свою разборчивость, после каждой из них я чувствовал себя грязным. А со временем я начал практиковать связывание, чтобы их ищущие влажные руки не касались меня вовсе. Для меня это было необходимостью на грани фетиша, для них — любопытным видом игры.

Думаю, вы уже поняли, чем меня привлекают мои неподвижные, молчаливые любовники? Каждый из них уже слишком мертв, чтобы испачкать мое тело. Покойник — это символ чистоты, поскольку, умирая, смрадное человеческое тело высвобождает душу.