Упырь

Ален лежала в бреду, теряясь в смятой постели, сливаясь по цвету с мятыми простынями. Лишь на подушке коричневое пятно запекшийся крови, кровавые капли на пододеяльнике и предвещающий смерть удушающий запах болезни… Мой друг поведал мне, что всего несколько дней назад не подававшая малейших признаков недомогания, Ален внезапно сдала и, похоже, не осталось никакой надежды ни для нее, ни для того, что могло бы стать полноправным членом их семьи, если бы судьба не продулась бы в пух и прах старухе с косой. Иногда приходя в себя, больная категорически отказывалась ехать в больницу, а потом необходимость в этом отпала сама собой.

Собственно, с этого и началось наше окончательное падение в бездну, по сравнению с которой мой мизантропический запой оказался расположен посреди, прямо-таки, белоснежной жизненной полосы, потому как в день смерти жены мой бывший одноклассник сошел с ума. Он буквально помешался на этой безвременной смерти, постоянно копошась в себе, выясняя, кто виноват в трагедии, вновь и вновь ища выход из безвыходного положения. Он, подобно мне перед этим, к чертям бросил работу, разругался со всеми знакомыми, кроме, быть может, меня, да еще Вокипуты, которого вот уже со школы никто из нас не видел.

Он вновь и вновь звонил посреди ночи с безумными требованиями приехать к нему, выпить и посидеть до утра, чтобы ему не было страшно; жаловался на то, что за ним кто-то следит; угрожал найти убийцу и лично расправиться с ним. Откуда взялась у него мысль об убийце — мне было не ясно, но, неожиданно сплоченные несчастьем, теперь мы вновь стремительно отдалялись друг от друга, в первую очередь — потому, что его безумный растрепанный вид и его сумасшедшие мысли стали вызывать у меня непреодолимое отвращение.

А потом он заявил, что неожиданно сгоревшая Ален пала жертвой вампира и каждую ночь после смерти является к нему вместе с высоким статным вампиром, в которого превратился после смерти наш друг Вокипута.

К тому времени Алис безвылазно торчал дома, забаррикадировавшись дешевыми распятиями из ближайшей церквушки и последним, не вынесенным из дома, платяным шкафом. Я пришел к нему, напоил водкой, а когда он захрапел прямо на столе, гадко всхрюкивая по пьяни, оставил его одного, а сам — поехал домой к давешнему «ботанику». Старая мать Вокипуты долго не хотела открывать, то ли не узнавая, то ли брезгуя патлатым небритым типом в черной «косухе»; наконец — открыла и, так и не пригласив войти, сообщила, что Тошик (вот, как его звали! ) погиб на каких-то военных учениях. Три года назад… После чего я вернулся к Алису, по дороге купив еще одну бутылку, и остался у него на ночь.

А ночью я увидел их… Алис внезапно замолчал, замер и сделался белым, как его умирающая жена, остекленевшими глазами уставившись в окно. Я проследил за его взглядом, чувствуя, как покрываюсь при этом холодным потом, и выронил стакан, потому как увидел стоящую на подоконнике мертвую Ален и мертвого Вокипуту рядом с ней. Они стояли, смотрели на нас и улыбались, обнажая огромные сияющие в лунном свете, клыки. А потом — безмолвно растаяли в заоконной тьме… — Ты видел их?! Ты видел эту тварь? — бился в истерике Алис, не уточняя, кого из двоих он имеет в виду, покуда не забрезжил рассвет и в голове его не созрела чудовищная мысль о мести. Да, он решился на убийство, если этот термин вообще уместен в данной ситуации. Он решил уничтожить Зло и, в принципе, это ему почти удалось.

Не знаю, что он думал весь день, готовясь к вечернему походу на кладбище, к могиле своей бывшей подруги. Мы пили, строгали колья, закупили на базаре чеснок. Потом — вновь пили и он все бормотал неразборчиво о мести, о смерти, о водке и крови. Проклинал всех подряд и один раз даже замахнулся на меня здоровенным тесаком, которым обтесывал очередную деревяшку.

На кладбище мы пришли за пол часа до закрытия, нашли могилу Ален и молча — он к тому времени иссяк — дождались, когда разойдутся последние немногочисленные посетители. Потом принялись копать.

Черная жирная земля оказалась довольно податливой, в ней прямо-таки кишели черви — жирные, белесые. Показался гроб. Мы извлекли его, взломали крышку и нашему взору, озаренная лучами заходящего солнца, предстала юная покойница. Она не была как живая — она была такой, какой мы видели ее в предпоследний раз, на похоронах: восковая, землистого оттенка кожа отливала одновременно желтизной; белое платье, в складки которого, пока мы ломали крышку, насыпалась земля; светлые волосы, рассыпанные по атласной подушке. Зато теперь я заметил на шее пресловутый след вампирского укуса — две черных припухлых дыры.

Я стоял и смотрел на немертвую. Внутри у меня все протестовало, но я своими глазами видел вампира и против воли начинал понимать, что нам придется ее убить. Нет, не убить — освободить; отпустить ее немногочисленные еще грехи — их не могло накопиться много — и выпустить ее пленную душу на свободу.