В следующей жизни, когда я стану кошкой…

Ей очень не хотелось расстраивать папу, который хотел провести с ней здесь, в этом мире, побольше времени, не хотелось прерывать его игру во всемогущего человека, которым он так стремился стать, споря с Богом…

— Жизнь такая красивая, — произнесла мечтательно она. — Хорошо, папа. Я согласна. Я буду кошкой!

… Бобби идея столь фантастической операции повергла в ужас и почти священный трепет.

— Вы уверены, что готовы все это провернуть на собственной дочери? — недоверчиво произнес он со свойственной ему простотой.

— Я ученый, черт подери! — сердито ответил док. — Если мои изобретения не могут помочь человечеству, то зачем они вообще нужны?! Если я не могу спасти Алису, то зачем я изобретаю? Зачем я посветил этому всю свою жизнь?

— Но это такой труд, — с сомнение в голосе произнес Бобби.

— Вот поэтому мы и должны как следует подготовиться! — отрезал док, пресекая всякие сомнения. — Вам предстоит провести самую деликатную операцию из всех. Понимаете ли вы это, дорогой мой мальчик? Вы станете первым, кто это сделал. Я буду вам ассистировать.

— Но это же… Господь всемогущий! — лицо Бобби пошло пятнами, когда до него окончательно дошло, что док настроен решительно и отказываться от своего плана не намерен.

— Готовьтесь, Бобби! Готовьтесь! И найдите мне самую крепкую, самую здоровую кошку из всех, что у вас есть.

Подготовка к операции длилась долгие два месяца.

Главное, что волновало дока — это качество сердца, которое он собирался вставить Алисе. Оно должно было не только прийтись по размеру, но еще и быть абсолютно гладким, отполированным как зеркало, ведь малейшая шероховатость, любая зазубринка, даже невидимые глазу, могли принести беды не меньше, чем уставшее сердце Алисы, бьющееся в ее груди сейчас.

Клапаны, поршни — все должно было быть максимально надежным и идеально подогнанным. Их мало было выплавить и отполировать — их надо было отрегулировать, опробовать в работе, удостовериться, что ни один из них не заклинит, не застрянет и не захлопнется не вовремя.

Это была изматывающая, очень кропотливая и сложная работа. Док просиживал ночами в лаборатории Бобби в подвале, щуря над лупой покрасневшие от недосыпа глаза, и при свете оплывающих свеч и жаркой печи с толстой чугунной решеткой затирал заклепки так, что их невозможно было ни отличить, ни нащупать на ровной поверхности. Его идея поглотила его, заставила идти вперед с маниакальным упорством, и, если раньше он сомневался и боялся, то теперь, наблюдая, как его механическое сердце послушно выплевывает воду и работает сутками напролет, не зная усталости, четко и точно как часы, он все больше утверждался в правильности своего решения.

Второй его заботой был насос, который заменил бы Алисе сердце и перекачивал кровь с достаточной скоростью, покуда Бобби присоединял бы на место новое. С этой нехитрой задачей док справился очень быстро и отдал его Бобби на испытания.

Своей истовой уверенностью, своей непоколебимостью он подавил всяческие попытки к сопротивлению у Бобби, и тот сдался под напором аргументов дока и тоже принялся готовиться к предстоящему грандиозному, неописуемо фантастическому делу, но, конечно, на свой лад.

Он переловил всех лягушек в окрестных прудах и, накрыв им морды тряпкой с эфиром, нещадно потрошил их, вырезал сердце и так же скоро вшивал его обратно, следя за тем, чтобы не перепутать сосуды. Из десятка лягушек, может, одной посчастливилось пережить эти манипуляции до конца операции, но Бобби не сдавался. Днями и ночами он штудировал медицинские атласы, изображающие куда и как идут вены и артерии, что они питают и как функционируют. Но, чем ближе был назначенный день, тем больше Бобби нервничал, тем больше дрожали его руки, кромсающие лягушек.

— Дорогой доктор, но это же невозможно! — вскричал Бобби однажды за завтраком, и док едва не поперхнулся чаем. — Я не смогу один, это смертельно опасно! Это безумие, доктор!

Док медленно и зловеще поднял на него опухшие глаза. Всю ночь он проверял новое сердце на прочность, гонял воду по замкнутой системе, чтобы убедиться в достаточной силе изготовленного им механизма. Он уже предвкушал такую сладостную победу разума над немощью, когда Бобби выдал ему этот бунт — нелепейший и малодушный, как подумал док с толикой презрения и доброй — раздражения.

— Бобби, мальчик мой, — строго произнес он, сжимая в руках столовые приборы с видом убийцы — так, словно он готов тотчас вонзить эту вилку в шею Бобби а серебряным ножом отпилить ему голову, — ты что же, не веришь в себя?! А как же все то, чему я учил тебя?!