Фандом: Ориджиналы. Иногда даже самое захватывающее приключение с догонялками кролика вниз по кроличьей норе может закончиться очень печально…
70 мин, 20 сек 16373
По обеим сторонам от дороги проносились темные поля, чуть посеребренные луной, которая время от времени ныряла в плотные, настоящие дождевые облака, и док ужасно нервничал, а не пойдет ли дождь и не сорвет ли им все наблюдения вообще. Постепенно холодало, и Алиса, продрогнув, звонко чихнула, но тут же вытерла нос клетчатым платком.
Док напрасно беспокоился. Они не только не опоздали к началу небесного представления, а прибыли даже чуть-чуть раньше. Едва машина, чихая и фыркая, словно вечерняя роса простудила ее, вкатилась на дорожку, ведущую вглубь сада, Бобби выступил из темноты, освещая себе путь чадящим факелом.
— Доброй ночи, доктор, — голос его был торжественным словно перед Рождеством. — Мисс Алиса, доброй ночи!
Он галантно предложил ей руку, хотя Алиса сама была в состоянии спуститься по металлической лесенке, что проделывала бессчетное количество раз.
Она не стала возражать и, приняв помощь, спрыгнула на землю, опираясь на руку вечного студента. Все-таки, несмотря на мальчишечий костюм, Алиса была настоящей леди — по крайней мере так утверждал ее отец, а отцу нельзя было не верить.
— Не поздновато ли для прогулок? — озабоченно произнес Бобби, поглядывая на часы. — Алисе не надлежит ли быть сейчас в своей постели под присмотром гувернантки?
— Чушь! — отмахнулся док. Он искренне считал, что гувернантки ничему хорошему научить не могут, только портят все и закатывают истерики. Поэтому он сам взялся за воспитание и обучение дочери. Надо ли говорить, что отец с дочерью вели образ жизни, который многие посчитали бы странным и неприличным? Но они отмахивались и от слов осуждения, и от косых взглядов.
— Толпа — это дикий безголовый зверь, — говорил док. — Он умеет лаять, кусаться и кричать, но не способен мыслить. Так зачем слушать толпу?
— Ах, как тонко вы это подметили! — восхищенно вскрикивал на это Бобби, и в его косых глазах зажигался неподдельный восторг. — Как это верно!
Алиса в очередной раз громко чихнула и зашмыгала носом, а Бобби, нервно потирая руки в предвкушении, произнес:
— Капельку бренди, может быть? Для укрепления?
— Не отказался бы, — ответил док, набрасывая на плечи дочери свой теплый пиджак, пропахший дымом. — И Алисе, если можно.
Наблюдать затмение предстояло из старой беседки, которая скрывалась в глубине запущенного, заросшего бурьяном сада — сорняки почему-то не отказывались расти на удобренной машинным маслом земле. Свет тусклой масляной лампы, прикрепленной под крышей беседки, все кругом окрашивал в красивый желтоватый оттенок, бликами играл на брошенном в траве старом выцветшем мяче и витках медной проволоки, запутавшейся в кривых ветвях давно не стриженных кустов с какими-то сухими бурыми листьями.
Колонны беседки, поддерживающие ветхую крышу, были сложены из камня, кое-как скрепленного строительным раствором, пол, на котором был установлен телескоп, представлял собой круглую каменную плиту, порядком истертую дождями и временем.
Здесь же, рядом с телескопом, был установлен столик с угощением — печенье, чай со сливками и кое-что покрепче для мужчин. Алиса, хлебнув предложенного бренди, с ногами залезла в кресло и затихла там, отогреваясь под отцовским пиджаком.
У Бобби было интересно; несмотря на то, что для гостей он приготовил самый красивый сервиз из тончайшего фарфора, а накрытый белоснежной салфеткой чайник с чаем был натерт до блеска, на столе кроме угощения было полным-полно всяческого хлама, который Бобби просто сдвинул в сторону. Между чашек, прямо на парадной накрахмаленной салфетке, пристроилась черная кошка — маленький лоснящийся зверек. Свернувшись в клубок, она мирно спала, негромко мурлыча. Ее черный нос влажно поблескивал, и, судя по равнодушию, которое кошка демонстрировала к соседствующему с ней молочнику, она уже отпробовала из него сливок и осталась ими весьма довольна.
Бобби суетился, потирая руки в предвкушении. Выпитый бренди подействовал на него самым наилучшим образом — круглое лицо вечного студента покраснело и залоснилось, на лбу, под упавшими на него гладко причесанными рыжеватыми прядями, заблестели капельки пота.
— Соня, ну-ка, брысь, — скомандовал он, подпихнув развалившуюся на столе кошку под бок. Та лениво подняла голову и нахально зевнула, показав влажный лепесток язычка и острые белые зубки, бесцеремонно комкая мягкими лапками белоснежную салфетку. — Беда с этими кошками. Расплодились и заполонили весь сад.
— Зато, держу пари, они избавили вас от крыс, мышей и землероек, — отозвался док, устраивая свой цилиндр на том самом месте, откуда Бобби только что согнал кошку.
Кошке такое обращение совсем не понравилось, и она отправилась искать новое пристанище в кресле, где устроилась порядком уставшая Алиса. Она внимательно обнюхала одежду дока, брезгливо подергивая белоснежными усами, но в конце концов решила, что от его пиджака пахнет совсем точно так же, как от вещей ее хозяина, а потому без дальнейших церемоний забралась на колени Алисе и улеглась там, довольно фырча.
Док напрасно беспокоился. Они не только не опоздали к началу небесного представления, а прибыли даже чуть-чуть раньше. Едва машина, чихая и фыркая, словно вечерняя роса простудила ее, вкатилась на дорожку, ведущую вглубь сада, Бобби выступил из темноты, освещая себе путь чадящим факелом.
— Доброй ночи, доктор, — голос его был торжественным словно перед Рождеством. — Мисс Алиса, доброй ночи!
Он галантно предложил ей руку, хотя Алиса сама была в состоянии спуститься по металлической лесенке, что проделывала бессчетное количество раз.
Она не стала возражать и, приняв помощь, спрыгнула на землю, опираясь на руку вечного студента. Все-таки, несмотря на мальчишечий костюм, Алиса была настоящей леди — по крайней мере так утверждал ее отец, а отцу нельзя было не верить.
— Не поздновато ли для прогулок? — озабоченно произнес Бобби, поглядывая на часы. — Алисе не надлежит ли быть сейчас в своей постели под присмотром гувернантки?
— Чушь! — отмахнулся док. Он искренне считал, что гувернантки ничему хорошему научить не могут, только портят все и закатывают истерики. Поэтому он сам взялся за воспитание и обучение дочери. Надо ли говорить, что отец с дочерью вели образ жизни, который многие посчитали бы странным и неприличным? Но они отмахивались и от слов осуждения, и от косых взглядов.
— Толпа — это дикий безголовый зверь, — говорил док. — Он умеет лаять, кусаться и кричать, но не способен мыслить. Так зачем слушать толпу?
— Ах, как тонко вы это подметили! — восхищенно вскрикивал на это Бобби, и в его косых глазах зажигался неподдельный восторг. — Как это верно!
Алиса в очередной раз громко чихнула и зашмыгала носом, а Бобби, нервно потирая руки в предвкушении, произнес:
— Капельку бренди, может быть? Для укрепления?
— Не отказался бы, — ответил док, набрасывая на плечи дочери свой теплый пиджак, пропахший дымом. — И Алисе, если можно.
Наблюдать затмение предстояло из старой беседки, которая скрывалась в глубине запущенного, заросшего бурьяном сада — сорняки почему-то не отказывались расти на удобренной машинным маслом земле. Свет тусклой масляной лампы, прикрепленной под крышей беседки, все кругом окрашивал в красивый желтоватый оттенок, бликами играл на брошенном в траве старом выцветшем мяче и витках медной проволоки, запутавшейся в кривых ветвях давно не стриженных кустов с какими-то сухими бурыми листьями.
Колонны беседки, поддерживающие ветхую крышу, были сложены из камня, кое-как скрепленного строительным раствором, пол, на котором был установлен телескоп, представлял собой круглую каменную плиту, порядком истертую дождями и временем.
Здесь же, рядом с телескопом, был установлен столик с угощением — печенье, чай со сливками и кое-что покрепче для мужчин. Алиса, хлебнув предложенного бренди, с ногами залезла в кресло и затихла там, отогреваясь под отцовским пиджаком.
У Бобби было интересно; несмотря на то, что для гостей он приготовил самый красивый сервиз из тончайшего фарфора, а накрытый белоснежной салфеткой чайник с чаем был натерт до блеска, на столе кроме угощения было полным-полно всяческого хлама, который Бобби просто сдвинул в сторону. Между чашек, прямо на парадной накрахмаленной салфетке, пристроилась черная кошка — маленький лоснящийся зверек. Свернувшись в клубок, она мирно спала, негромко мурлыча. Ее черный нос влажно поблескивал, и, судя по равнодушию, которое кошка демонстрировала к соседствующему с ней молочнику, она уже отпробовала из него сливок и осталась ими весьма довольна.
Бобби суетился, потирая руки в предвкушении. Выпитый бренди подействовал на него самым наилучшим образом — круглое лицо вечного студента покраснело и залоснилось, на лбу, под упавшими на него гладко причесанными рыжеватыми прядями, заблестели капельки пота.
— Соня, ну-ка, брысь, — скомандовал он, подпихнув развалившуюся на столе кошку под бок. Та лениво подняла голову и нахально зевнула, показав влажный лепесток язычка и острые белые зубки, бесцеремонно комкая мягкими лапками белоснежную салфетку. — Беда с этими кошками. Расплодились и заполонили весь сад.
— Зато, держу пари, они избавили вас от крыс, мышей и землероек, — отозвался док, устраивая свой цилиндр на том самом месте, откуда Бобби только что согнал кошку.
Кошке такое обращение совсем не понравилось, и она отправилась искать новое пристанище в кресле, где устроилась порядком уставшая Алиса. Она внимательно обнюхала одежду дока, брезгливо подергивая белоснежными усами, но в конце концов решила, что от его пиджака пахнет совсем точно так же, как от вещей ее хозяина, а потому без дальнейших церемоний забралась на колени Алисе и улеглась там, довольно фырча.
Страница 4 из 21
