В темноте

Почти, потому что уже нестерпимо ноющих от долгого сидения в седле ягодиц никто не отменял — с этим просто ничего нельзя было поделать. Если до Амарнума чародей добирался, по большей части, пешком, то сейчас время было ограничено нанимателем Джиллиана. Дроу предлагал магу пересесть на его гнедого, всё-таки иноходцы не так трясут наездника, как обычные лошади, но Руинни каждый раз категорично отказывался. Он до сих пор с ужасом вспоминал своего первого скакуна, также бывшего иноходцем — даже после недолгих прогулок верхом на том безропотном спокойном мерине мальчика выворачивало наизнанку по нескольку часов кряду. А жеребец охотника отнюдь не был настолько же смирен и покладист — горячий и норовистый, он частенько показывал зубы и свой далеко не простой характер и то и дело норовил сорваться на галоп.

Отношения с покровителем тоже не стояли на месте. Первые несколько дней Руинни слишком уставал и сразу же засыпал, едва приняв горизонтальное положение, лишь, ворочаясь во сне, смутно ощущал близость мужчины. Но к концу первой недели, благодаря заботе Амортаре, он оправился, и каждый вечер с тех пор проходил одинаково — Джиллиан ненадолго оставлял его одного, давая застенчивому юноше сделать свои маленькие личные делишки и чуток вздремнуть, а после, уже в темноте, под одним одеялом, они вели непродолжительные разговоры, в основном о Руинни, его семье и учёбе в Школе. И заканчивались эти неторопливые полусонные беседы одним — сначала по телу Руинн'рина ползли горячие жадные ладони, затем к ним прибавлялись зубы и язык… Они доводили мага до криков и сладкой дрожи, причём порой неоднократно. Взамен же дроу ничего не требовал, ни прямо, ни намёком не просил эльфа приласкать его, и чародей, стыдясь собственной неумелости, ничего и не предпринимал. А вскоре и вовсе перестал об этом думать, упиваясь ласками и нежностью покровителя.

За это время Руинни Арджиа словно расцвёл. Красивее он, конечно, не стал, но лицо приобрело милый румянец, волосы — мягкость и блеск шёлка, а голубые глаза стали насыщеннее оттенком и заискрились, засверкали, будто драгоценные камни. Эльф постепенно попривык к охотнику, меньше стеснялся, переодеваясь при нём или бесстыдно постанывая в ночной тиши, и смущался теперь не долгих пылающих взглядов альбиноса, а того, какие желания пробуждали в нём эти взгляды.

Нет, не только телесные желания — постоянно чувствуя на себе пристальное внимание мужчины, юноша вдруг начал испытывать странную и острую жажду… прихорашиваться. И не мог противиться ей, да и просто не хотел, наслаждаясь симпатией в глазах своего дроу.

Правда, в таких вещах, как приукрашивание себя, чародей много не смыслил, большее, на что он был способен — это затейливо заплетать волосы, цеплять на свои простенькие заколки благоухающие цветы или гроздья ярких ягод, а также украдкой натирать запястья и шею ароматными лепестками и травами. Но и эти безыскусные украшательства, как и само внезапное желание нравиться, заставляли его щёки окрашиваться краской стыда.

И он нравился. Руинни чувствовал это по тому, как сжимал его Амортаре в руках и как вдыхал его запах… Воспоминания о том случае с рубашкой уже не пугали, наоборот — при мысли, как сильно желает его Джиллиан, всё тело пронизывало возбуждением и негой.

Душа мага пела, сердце стучало как никогда быстро, а сам чародей млел под взглядами покровителя, горел в его руках, задвинув все опасения на задворки сознания…

И вроде бы всё было замечательно… но опять же — почти.

Да, юноша впервые в жизни был счастлив, но за этим всеобъемлющим, сладостным чувством не перестал замечать происходящее вокруг.

Иногда, как и в первый вечер, альбинос был немногословен и порывист, но по большей части — внимателен и нежен, следил за тем, чтобы Руинни не испытывал голода и чрезмерной усталости и укрывал его холодными ночами, когда тот раскрывался. Но…

В последние дни с дроу стало происходить что-то не то, неправильное. Мужчина сделался молчаливым, а по ночам иногда тихо, мучительно стонал, словно от еле претерпеваемой боли, и вздрагивал всем телом. Он будто находился в постоянном, не оставляющем его ни на секунду напряжении. В его движениях появилась резкость, а в ласках — судорожная торопливость и несдержанность, отчего нежная тонкая кожа Арджиа тут и там расцвела синяками. А вчера… вчера они первый раз за всё время легли молча… и раздельно.

Руинни не знал, что думать. Может быть, Джиллиан заболел, однако по какой-то причине не хочет говорить об этом своему сопровождающему? Возможно, это что-то заразное, иначе зачем охотнику сторониться его? Какая-нибудь особенная болезнь дроу? Или…