Фандом: Средиземье Толкина. Леголас, отвергнутый Трандуилом, уезжает из родного Лихолесья в Ривенделл, надеясь обрести покой и утешение в обители мудрого лорда Элронда. Он дал себе слово вернуться к благочестивой жизни и навсегда забыть о порочных наслаждениях дворца. Но, как это всегда бывает, с самого начала всё пошло не так, и Ривенделл оказывается полон самых разнообразных соблазнов, перед которыми наш принц не в силах устоять.
83 мин, 33 сек 2828
— Мудрый хранитель этой обители прислал меня к тебе, мой принц, дабы я попытался осветить твою безлунную ночь звездами слов и луной музыки, — заявил эльф, указав на лютню, которую положил на колени.
Леголас все-таки неплохо знал эльфийскую поэзию, поэтому на этот раз ему удалось с грехом пополам продраться через витиеватые метафоры.
— Лорд Элронд попросил тебя спеть мне? — догадался он. — Чтобы развеять мою печаль, да?
— Только если ты пожелаешь склонить слух к шепоту струн, — подтвердил эльф.
Леголасу совсем не хотелось «склонять слух к шепоту струн» — ему не терпелось вернуться к своему пирогу, который лежал на блюде совсем рядом и распространял соблазнительный аромат корицы. Принц подумал, что можно было бы сказать этому чудику что-нибудь вроде:«Мой разбитый сосуд души полон печали и не вместит в себя наслаждения песней» и, спровадив его, продолжить свой маленький пир. Но в этот момент Леголасу пришло в голову, что лорд Элронд опечалится еще больше, если узнает, что его гость отвергает попытки владыки Имладриса развеселить его. Леголас тяжело вздохнул, бросил последний взгляд на пирог и с видом великомученика обернулся к менестрелю.
— Ты, верно, Линдир, — сказал принц, рассматривая эльфа. — Я слышал рассказы о твоем мастерстве. Говорят, ты — лучший из певцов, что услаждали слух эльфов со времен Даэрона.
Эльф просиял, даже не попытавшись скрыть удовольствие от похвалы.
— Уста принца роняют жемчужины правды, — сказал он, смущенно погладив гриф лютни. Леголас посмотрел на его пальцы — тонкие, длинные, очень красивой формы. — Твой отец, венценосный Трандуил Ороферион, сказал мне то же самое много лет назад.
Леголас приподнялся на локте.
— Ты знал моего отца? — спросил он с подозрительностью, ревниво оглядев Линдира с ног до головы. В менестреле не было ничего примечательного — невысокий, субтильного телосложения, с неопределенного цвета волосами и таким же неярким лицом с мелкими чертами, которое забываешь сразу же после того, как отведешь взгляд. Но все же он был певцом, какие не рождались со времен Даэрона, и кто знает — возможно, это когда-то и привлекло Трандуила, пожелавшего изведать новый вкус… Леголас насупился. Ему неудержимо захотелось выхватить из рук Линдира его лютню и выбросить ее в приоткрытое окно.
— Да, мне выпал случай познать это счастье, — отозвался менестрель будто бы в ответ на подозрения Леголаса. — Или то можно назвать болью? Я даже сложил песнь о твоем отце. Я назвал ее «Горечь весеннего цвета». Желаешь послушать?
— Нет! — фыркнул Леголас прежде, чем спохватился, что ему не следовало говорить с ничего не подозревающим эльфом в таком резком тоне и выдавать свое волнение. — Нет, — повторил он более мягко, напустив на себя печальный вид. — Рана расставания еще слишком свежа, чтобы я смог оценить твою песнь, — юноша мысленно поздравил себя с метафорой, которая сделала бы честь любому менестрелю. Линдир, по-видимому, тоже был ею восхищен: он повторил ее шепотом и принялся перебирать струны лютни, напевая себе под нос «рана расставания слишком свежа».
— Твои слова — как крик раненой птицы, потерявшей возлюбленного, — наконец сказал он задумчиво. Леголас попытался представить себе птицу, потерявшую возлюбленного, да еще и раненую в придачу, и тихонько хлюпнул носом от жалости к себе. — Сам великий Даэрон не смог бы выразить свои чувства точнее. Я испытал ту же боль, наблюдая за тем, как отцветает моя весна. Король Трандуил покинул меня ради другого… то есть, других. Когда во время пира, в винном погребе, твой отец снизошел до бедного менестреля, мне показалось, что в моей душе расцвела вечная весна… Но после краткого мига счастья на полу погреба мой возлюбленный оставил меня и больше никогда не возвращался. С тех пор я не могу собрать осколки своего сердца… Я вижу, тот же недуг точит и твою душу, мой принц, — вдруг проговорил Линдир, обратив к Леголасу взгляд своих ясных глаз, в которых светилась ничем не замутненная наивность. — Прекрасный король прогнал тебя так же, как и меня, насладившись твоим телом и охладев к нему, как к сломанной игрушке. Меня переполняет светлая радость, когда я думаю о том, что наша встреча не случайна. Добрые жители Имладриса не могли понять тоску моей души — они, не изведавшие боли безответной любви, не желали слушать плач моего сердца… Но теперь, когда мы встретились, я смогу излить тебе свои слезы, — менестрель, улыбнувшись, положил ладонь на руку Леголаса.
Тот высвободил руку, взглянув на растерявшегося Линдира с неприязнью и обидой.
— Я не такой, как ты! — выкрикнул принц, чуть не плача от того, что менестрель каким-то образом догадался о постыдной причине прибытия Леголаса в Ривенделл. — Отец не бросил меня! Он меня любит! Он… он меня не прогнал, а отправил своим посланником на Совет, потому что… потому что… потому что он мне доверяет, вот!
Линдир отложил лютню, взял руки юноши в свои и заглянул ему в глаза.
Леголас все-таки неплохо знал эльфийскую поэзию, поэтому на этот раз ему удалось с грехом пополам продраться через витиеватые метафоры.
— Лорд Элронд попросил тебя спеть мне? — догадался он. — Чтобы развеять мою печаль, да?
— Только если ты пожелаешь склонить слух к шепоту струн, — подтвердил эльф.
Леголасу совсем не хотелось «склонять слух к шепоту струн» — ему не терпелось вернуться к своему пирогу, который лежал на блюде совсем рядом и распространял соблазнительный аромат корицы. Принц подумал, что можно было бы сказать этому чудику что-нибудь вроде:«Мой разбитый сосуд души полон печали и не вместит в себя наслаждения песней» и, спровадив его, продолжить свой маленький пир. Но в этот момент Леголасу пришло в голову, что лорд Элронд опечалится еще больше, если узнает, что его гость отвергает попытки владыки Имладриса развеселить его. Леголас тяжело вздохнул, бросил последний взгляд на пирог и с видом великомученика обернулся к менестрелю.
— Ты, верно, Линдир, — сказал принц, рассматривая эльфа. — Я слышал рассказы о твоем мастерстве. Говорят, ты — лучший из певцов, что услаждали слух эльфов со времен Даэрона.
Эльф просиял, даже не попытавшись скрыть удовольствие от похвалы.
— Уста принца роняют жемчужины правды, — сказал он, смущенно погладив гриф лютни. Леголас посмотрел на его пальцы — тонкие, длинные, очень красивой формы. — Твой отец, венценосный Трандуил Ороферион, сказал мне то же самое много лет назад.
Леголас приподнялся на локте.
— Ты знал моего отца? — спросил он с подозрительностью, ревниво оглядев Линдира с ног до головы. В менестреле не было ничего примечательного — невысокий, субтильного телосложения, с неопределенного цвета волосами и таким же неярким лицом с мелкими чертами, которое забываешь сразу же после того, как отведешь взгляд. Но все же он был певцом, какие не рождались со времен Даэрона, и кто знает — возможно, это когда-то и привлекло Трандуила, пожелавшего изведать новый вкус… Леголас насупился. Ему неудержимо захотелось выхватить из рук Линдира его лютню и выбросить ее в приоткрытое окно.
— Да, мне выпал случай познать это счастье, — отозвался менестрель будто бы в ответ на подозрения Леголаса. — Или то можно назвать болью? Я даже сложил песнь о твоем отце. Я назвал ее «Горечь весеннего цвета». Желаешь послушать?
— Нет! — фыркнул Леголас прежде, чем спохватился, что ему не следовало говорить с ничего не подозревающим эльфом в таком резком тоне и выдавать свое волнение. — Нет, — повторил он более мягко, напустив на себя печальный вид. — Рана расставания еще слишком свежа, чтобы я смог оценить твою песнь, — юноша мысленно поздравил себя с метафорой, которая сделала бы честь любому менестрелю. Линдир, по-видимому, тоже был ею восхищен: он повторил ее шепотом и принялся перебирать струны лютни, напевая себе под нос «рана расставания слишком свежа».
— Твои слова — как крик раненой птицы, потерявшей возлюбленного, — наконец сказал он задумчиво. Леголас попытался представить себе птицу, потерявшую возлюбленного, да еще и раненую в придачу, и тихонько хлюпнул носом от жалости к себе. — Сам великий Даэрон не смог бы выразить свои чувства точнее. Я испытал ту же боль, наблюдая за тем, как отцветает моя весна. Король Трандуил покинул меня ради другого… то есть, других. Когда во время пира, в винном погребе, твой отец снизошел до бедного менестреля, мне показалось, что в моей душе расцвела вечная весна… Но после краткого мига счастья на полу погреба мой возлюбленный оставил меня и больше никогда не возвращался. С тех пор я не могу собрать осколки своего сердца… Я вижу, тот же недуг точит и твою душу, мой принц, — вдруг проговорил Линдир, обратив к Леголасу взгляд своих ясных глаз, в которых светилась ничем не замутненная наивность. — Прекрасный король прогнал тебя так же, как и меня, насладившись твоим телом и охладев к нему, как к сломанной игрушке. Меня переполняет светлая радость, когда я думаю о том, что наша встреча не случайна. Добрые жители Имладриса не могли понять тоску моей души — они, не изведавшие боли безответной любви, не желали слушать плач моего сердца… Но теперь, когда мы встретились, я смогу излить тебе свои слезы, — менестрель, улыбнувшись, положил ладонь на руку Леголаса.
Тот высвободил руку, взглянув на растерявшегося Линдира с неприязнью и обидой.
— Я не такой, как ты! — выкрикнул принц, чуть не плача от того, что менестрель каким-то образом догадался о постыдной причине прибытия Леголаса в Ривенделл. — Отец не бросил меня! Он меня любит! Он… он меня не прогнал, а отправил своим посланником на Совет, потому что… потому что… потому что он мне доверяет, вот!
Линдир отложил лютню, взял руки юноши в свои и заглянул ему в глаза.
Страница 10 из 24
