Гостиная давно уже не видела столько великосветских персон одновременно. Важные лакеи в темно-синих куртках, обвязанных золотыми поясами, обходили приглашенных, разнося закуски и бокалы с игристыми напитками.
Добавить в моё избранное
8 мин, 37 сек 11988
Шампанское лилось рекой, и она уже не знала, какой по счету бокал опустошала за этот вечер. Кровь ее играла, глаза блестели, словно девушку охватил приступ лихорадки, а в голове билась только мысль о нем. Вскоре, пытаясь затеряться в толпе гостей, музыкантов и сновавших лакеев, Татьяна поспешила незаметно выйти на улицу. Оглянувшись в последний раз, она заметила на себе пристальный взгляд княгини Долинской.
Шел дождь. В темноте улицы, освещаемой лишь фонарями, Татьяна увидела карету. Пробежав к ней так быстро, насколько позволяли приличия, она забралась внутрь и тут же слилась в страстном поцелуе со своим любимым. Королева бала не заметила, что неотступно за ней следовала супруга князя. Обманутая княгиня заливалась слезами и кусала губы, чтобы не выдать себя. Подойдя к еще открытой двери кареты и увидев, как ее супруг, полураздетый, обнимает Белозерскую, немеющими губами она произнесла:
— Дмитрий?
Долинский отпрянул от Татьяны, с чудовищной гримасой злобы и ужаса глядя на свою жену. Та стояла перед ним с видом испуганного ребенка, и от отчаяния и обиды, сотрясавших ее, казалась еще меньше. От одновременно нахлынувших злости и жалости к супруге у мужчины сжалось все внутри. Стыд мешал произнести хоть слово в оправдание. Белозерская оставалась сидеть в полумраке кареты, поправляя платье. Тяжело дыша, она с усмешкой смотрела на него. Словно стряхнув с себя груз сомнений, князь резко и громко скомандовал кучеру трогаться. Он был похож на решительного игрока, который кидает на стол последний сребреник.
Княгиня успела заметить, как подол ее верхнего платья зацепился за железный крюк на подножке кареты, а когда каурая четверка от удара хлыста сорвалась с места, никто уже не услышал крика. Ее протащило по дороге некоторое расстояние, и после удара виском о булыжник она осталась лежать на дороге без чувств.
Белозерская весело хохотала. Она будто сходила с ума: от дурманящего запаха леса после дождя, проносившегося за окном, от моря выпитого шампанского, от объятий самого желанного на свете мужчины. «Черт с ней, с его ненавистной женой! Это она опоздала, а не я!» — мысли Татьяны вихрем проносились в голове. Дмитрий боролся с неописуемым волнением. Лицо его пылало, глаза горели. Он склонил голову, и согретый внутренним желанием поцелуй обжег шею Татьяны. Страсть, которую он уже давно не испытывал, влекла его к этой красивой девушке. Не в силах больше сопротивляться, она доверилась его сильным рукам. И только утром эти двое узнали о страшном…
Погода гармонировала с черными мыслями Долинского. Небо было серым и понурым, облака набухали дождем, который шел весь день, похожим на мокрую пыль. Весь свет окутала меланхоличная тишина. Деревья и птицы, шумевшие вчера, сегодня умолкли. Хоронили его молодую жену — княгиню Долинскую.
В толпе были слышны негромкие разговоры. Говорили о том, что с женщиной произошел нелепый трагический случай, и будто супруг ее — безутешен. Чуть поодаль от людей стояла младшая Белозерская. Поднятый ворот накидки смог прикрыть от посторонних едва заметную улыбку. На фоне черного наряда ее васильковые глаза выделялись особенным контрастом. Июль 1982 года выдался жарким. От знойного солнца почерневшая кожа на лицах женщин покрылась мелкими трещинами. Казалось, что нет спасения от этого палящего кружка в небе. От тяжелого труда на железнодорожных путях к полудню Надежда ходила растрепанная, со съехавшей на сторону косынкой. Ладони были красными и горели от натертых ломом мозолей. Громким голосом, часто приправляя разговор крепким словцом, она рассказывала своей напарнице:
— Всю жизнь я, Люська, в нищете живу! В ней как родилась, так и помру, наверное. С малых лет матери помогала, она дояркой в колхозе работала, а с двенадцати где-то и отцу — в поле. Все что помню — суп с курой на великие праздники. В шестнадцать в город уехала, из одежды — пара трусов и свитер, мамкой связанный. — женщина охнула и, выпрямившись, воткнула лом в землю.
— Фух-х… Поступила в железнодорожный ПТУ с горем пополам, в общагу заселили. Меня же в молодости все считали видной девкой, даже городские. За глаза — особенно. Говорили, цвет у их редкий, понимаешь, чё! — тетка захохотала, широко раскрыв рот. Отец мой так и называл их — «два василька» — тяжело дыша, одним концом косынки она вытерла капли пота со лба.
— Айда, Люська, в тенек перейдем, щас сердце выскочит на жаре тут!
Женщины побросали орудия труда и пошли к деревьям, чтобы укрыться в их тени. Надежда жадно пила теплую воду из бидона. На черном лице ее васильковые глаза выделялись особенным контрастом.
Несмотря на былую красоту, замуж Надежда так и не вышла. Тяжелый труд сделал ее шире в плечах, жесткой и грубой. Она ходила, тяжело переваливаясь, в трико и растянутой шерстяной юбке. На рынке она сыпала бранью в очередях за капустой и репой, а в своей коммуналке, даже среди мужиков, слыла крепкой бабой, которую лучше не донимать, потому как могла дать хорошего тычка самому развеселившемуся.
Шел дождь. В темноте улицы, освещаемой лишь фонарями, Татьяна увидела карету. Пробежав к ней так быстро, насколько позволяли приличия, она забралась внутрь и тут же слилась в страстном поцелуе со своим любимым. Королева бала не заметила, что неотступно за ней следовала супруга князя. Обманутая княгиня заливалась слезами и кусала губы, чтобы не выдать себя. Подойдя к еще открытой двери кареты и увидев, как ее супруг, полураздетый, обнимает Белозерскую, немеющими губами она произнесла:
— Дмитрий?
Долинский отпрянул от Татьяны, с чудовищной гримасой злобы и ужаса глядя на свою жену. Та стояла перед ним с видом испуганного ребенка, и от отчаяния и обиды, сотрясавших ее, казалась еще меньше. От одновременно нахлынувших злости и жалости к супруге у мужчины сжалось все внутри. Стыд мешал произнести хоть слово в оправдание. Белозерская оставалась сидеть в полумраке кареты, поправляя платье. Тяжело дыша, она с усмешкой смотрела на него. Словно стряхнув с себя груз сомнений, князь резко и громко скомандовал кучеру трогаться. Он был похож на решительного игрока, который кидает на стол последний сребреник.
Княгиня успела заметить, как подол ее верхнего платья зацепился за железный крюк на подножке кареты, а когда каурая четверка от удара хлыста сорвалась с места, никто уже не услышал крика. Ее протащило по дороге некоторое расстояние, и после удара виском о булыжник она осталась лежать на дороге без чувств.
Белозерская весело хохотала. Она будто сходила с ума: от дурманящего запаха леса после дождя, проносившегося за окном, от моря выпитого шампанского, от объятий самого желанного на свете мужчины. «Черт с ней, с его ненавистной женой! Это она опоздала, а не я!» — мысли Татьяны вихрем проносились в голове. Дмитрий боролся с неописуемым волнением. Лицо его пылало, глаза горели. Он склонил голову, и согретый внутренним желанием поцелуй обжег шею Татьяны. Страсть, которую он уже давно не испытывал, влекла его к этой красивой девушке. Не в силах больше сопротивляться, она доверилась его сильным рукам. И только утром эти двое узнали о страшном…
Погода гармонировала с черными мыслями Долинского. Небо было серым и понурым, облака набухали дождем, который шел весь день, похожим на мокрую пыль. Весь свет окутала меланхоличная тишина. Деревья и птицы, шумевшие вчера, сегодня умолкли. Хоронили его молодую жену — княгиню Долинскую.
В толпе были слышны негромкие разговоры. Говорили о том, что с женщиной произошел нелепый трагический случай, и будто супруг ее — безутешен. Чуть поодаль от людей стояла младшая Белозерская. Поднятый ворот накидки смог прикрыть от посторонних едва заметную улыбку. На фоне черного наряда ее васильковые глаза выделялись особенным контрастом. Июль 1982 года выдался жарким. От знойного солнца почерневшая кожа на лицах женщин покрылась мелкими трещинами. Казалось, что нет спасения от этого палящего кружка в небе. От тяжелого труда на железнодорожных путях к полудню Надежда ходила растрепанная, со съехавшей на сторону косынкой. Ладони были красными и горели от натертых ломом мозолей. Громким голосом, часто приправляя разговор крепким словцом, она рассказывала своей напарнице:
— Всю жизнь я, Люська, в нищете живу! В ней как родилась, так и помру, наверное. С малых лет матери помогала, она дояркой в колхозе работала, а с двенадцати где-то и отцу — в поле. Все что помню — суп с курой на великие праздники. В шестнадцать в город уехала, из одежды — пара трусов и свитер, мамкой связанный. — женщина охнула и, выпрямившись, воткнула лом в землю.
— Фух-х… Поступила в железнодорожный ПТУ с горем пополам, в общагу заселили. Меня же в молодости все считали видной девкой, даже городские. За глаза — особенно. Говорили, цвет у их редкий, понимаешь, чё! — тетка захохотала, широко раскрыв рот. Отец мой так и называл их — «два василька» — тяжело дыша, одним концом косынки она вытерла капли пота со лба.
— Айда, Люська, в тенек перейдем, щас сердце выскочит на жаре тут!
Женщины побросали орудия труда и пошли к деревьям, чтобы укрыться в их тени. Надежда жадно пила теплую воду из бидона. На черном лице ее васильковые глаза выделялись особенным контрастом.
Несмотря на былую красоту, замуж Надежда так и не вышла. Тяжелый труд сделал ее шире в плечах, жесткой и грубой. Она ходила, тяжело переваливаясь, в трико и растянутой шерстяной юбке. На рынке она сыпала бранью в очередях за капустой и репой, а в своей коммуналке, даже среди мужиков, слыла крепкой бабой, которую лучше не донимать, потому как могла дать хорошего тычка самому развеселившемуся.
Страница 2 из 3
