Вдали от моря

— Вру, — согласился Йорг. Не люблю ворошить прошлое. Воспоминания, даже самые прекрасные, блекнут, если слишком часто извлекать их на свет. Как фотографии в альбоме. Так что ты хотела? Зачем меня позвала? Извини, я присяду.

Он опустился на стул и словно прирос к нему, так тяжело, гневно надавила на плечи застоялая духота. То ли запах какой-то разлит в воздухе, густой и неприятный, то ли кислорода не хватает.

— Хочу показать тебе кое-что, — усмехнулась Феодора. — Фотографии, говоришь? Представляю я твой альбом. Что ж. Люка, выходи. Познакомься.

Она вторично приподняла скатерть за уголок. Излишняя мера. То, что выползло из-под стола, оказалось низкорослым размером с трехлетнего ребенка и передвигалось на четвереньках, низко пригнув чересчур большую голову к полу, точно собиралось бодаться. Надо лбом у него, правда, торчал не рог, а длинная, собранная в пучок щетина, похожая на антенну. Йорг брезгливо разглядывал уродливое существо: пунцовый затылок, черепашью, в грубую складку, шею, маленький и бесформенный, словно медуза, горб над правой лопаткой, кривоватые ноги-ласты и руки с длинными, сухими, как древесные волокна, пальцами. Оно все время силилось поднять голову и посмотреть вверх, но только неловко елозило на месте, как полураздавленный жук. От уродца исходил тошнотворный запах бессилия и бездумного, насекомого любопытства, такой острый, что Шеффлеру сделалось совсем худо. Голова закружилась, и точно алкоголь снова воскрес в крови — смазались и потекли все предметы в комнате.

— О, черт, — простонал Йорг. — Что это такое?

Тонкие паутинки-пальчики оплели его ботинок. Мягко нажимали, но не могли продавить искусственную кожу. Теребили носок и брючину.

— Твоя дочь, — коротко ответила Феодора. Люка. Прошу любить и жаловать. А ты, как будто, не очень-то удивлен? Ты ждал чего-то подобного, да? Недаром ведь ты так поспешно смылся, точно за тобой сотни бесов гнались на вонючих кобылах? Ты ведь все знал наперед, правда?

Йорг молчал.

— Ну, что же ты, милый? Язык прикусил? Изреки.

— Черт, — тупо повторил Йорг. — Какая еще, к черту, дочь?! Я не понимаю, почему ты… Феодора, почему ты не уничтожила это? Да не знал я ничего, просто надо было уехать. Я всегда в пути — работа такая. Приходится гастролировать. Я и так слишком задержался тогда в Шаумберге. О, Господи, Феодора, скажи этому… скажи ей, чтобы она перестала! Мне больно! — взвизгнул он истерически.

— Люка, отпусти, дай папаше объясниться. Никуда он от нас не денется. Вот у него уже задница приклеилась. Продолжай, ну?

— Ну зачем ты так? Феодора, неужели ты не видишь, что это не человек? Надо было сразу придушить. Я… ты моложе меня и, наверное, не помнишь… Но читала, наверняка, или слышала. В **** году случился выброс в море какой-то дряни, не скажу точно чего, я не химик, а ты и подавно, но все жители побережья облучились. В генах произошли мутации. С тех пор начали рождаться такие вот, а чаще губить матерей еще до родов. Они ядовиты, эти плоды, и сильно разрастаются. Ну, как раковые опухоли. Многим из нас запрещено иметь детей. Нас обследуют раз в три года, в смысле мужчин. Ну, и женщин само собой, каждый год.

— И тебе запрещено?

— Нет, — солгал Йорг, боясь, что она на него донесет.

— Я бы тебе запретила даже смотреть на женщин, — прошипела Феодора.

Йорг беспомощно улыбнулся.

— Тесты не всегда показывают… — он понимал, что несет чушь, что вместо того, чтобы оправдаться, сам себя обличает, но ничего не мог поделать. Мысли ворочались, как мельничные жернова. Ступни горели, точно вся кровь прилила к пяткам, а в голове наоборот — остались только пустота и звон. Щеки холоднее, чем у покойника. Череп — точно пустая кастрюля. — Прости, мне очень жаль, что так получилось. Честное слово, клянусь, мне очень-очень жаль.

— А уж как мне жаль. Йорг, ты не представляешь себе, каково это выносить в своем чреве чудовище. Любить его, разговаривать с ним, ощущать его движения внутри себя, мечтать о нем, а потом произвести на свет и увидеть. Урода. Монстра. Крошечного и беззащитного, но не человека. И все равно часть себя. Ты представляешь, каково это жить с ним под одной крышей? Ты говоришь уничтожить. Но оно… она… в ней есть что-то такое детское… Йорг, она, Люка, играет. Как обычный ребенок. Я наняла мальчика из местных, чтобы приходил, занимался с ней и учил немного. Буквы показывал, но буквы она не запоминает, а вот башни из кубиков строит. Низенькие, ей трудно головку поднимать. У нее шейные позвонки срослись, — голос Феодоры прервался и точно заблестел от слез. Не глаза — глаз ее Шеффлер не видел, потому что смотрел в пол, — а голос, и этим блестящим звуком она как будто разрезала духоту. Она словно расстегнула молнию и скинула черные одежды, всего лишь на миг представ такой, как раньше доверчивой и беззащитной, до кончиков ногтей полной виноватой нежности.