Кошка получилась на кошку не похожей. Скорее на пенек пузырчато-вздыбленный, со следами эрозии и ржавчины, с двумя узко поставленными, чуть потолще гвоздей штырьками на том, чему следовало называться головой, и вьющимся сзади толстым жгутом.
42 мин, 43 сек 9344
Рассветало лениво, понемногу. Сперва холодно позеленело небо. Ветер прошелся с мокрой тряпкой и смахнул с него мелкий звездный сор, остатки тумана и лунные стекляшки. Как-то так получилось, что и зелень смахнул непрочную, как водоросли на стекле, а под ней обнаружилось нечто лимонное, теплое и пуховое. Потом из темного океана вершин вынырнуло солнце. Потянулось, отряхнулось, как искупавшийся пес, забрызгало медовыми каплями кусты, и тропинку, и луг, и двух сонных, точно зимние пчелы, людей. Путь предстоял неблизкий, поэтому Гельвард и Йорг — именно так звали этих двоих — вышли затемно и налегке, вернее, с одним рюкзаком, который несли по очереди. Вдали от моря полагалось ходить пешком. Велотранспорт не запрещался, но дальше Гринвальда дороги становились заболоченными, да и на подходе к Шаумбергу оставляли желать лучшего. Так что велосипеды пришлось оставить в Зельцбурге, последнем цивилизованном городке перед рыхлой и непредсказуемой внутриматериковой зоной.
На путниках были одинаковые темно-серые ветровки поверх светло-серых теннисок с логотипом «Еcolife», закатанные до колен джинсы и кроссовки, стилизованные под старый добрый адидас, только Йорг повязал вокруг шеи желтую косынку, а Гельвард синюю. Впрочем, оба знали, что, вздумай они надеть хоть средневековые фраки с белыми манишками, или камуфляж, или вплести в волосы дикие розы, через пару дней в таком же наряде будут щеголять все без исключения мальчишки от Зельцбурга до Гельзенкирхена.
— Благодатный край, — заметил Йорг, позевывая. — Цветет круглый год. А у нас на газонах даже крокуса паршивого и то не сыщешь.
Обочины тропинки лучились белыми и голубыми звездами пролески. Разлапистый куст кизила, точно невеста под желтой кисеей (к несчастью фата такого цвета, к несчастью!), распространял вокруг себя тонкую ауру печали. Тюльпаны вставали на цыпочки среди молодой травы. Их тугие бутоны набухли от влажного мартовского воздуха и растрескались, как спелые арбузы.
— Хотел бы я здесь жить, — продолжал разглагольствовать Йорг. — Перебраться куда-нибудь, подальше от побережья, в какой-нибудь Шаумберг.
— Ага, — сказал Гельвард.
— Да я не о том, — с досадой отозвался Йорг. — Просто купить домик в чертовой глуши, заняться чем-нибудь нехитрым и полезным.
— Например, начать разводить свиней?
— Причем тут свиньи? А хотя бы. Надоело размахивать баллончиком, все равно пена пеной остается. В ней пустоты девяносто процентов, если не все девяносто девять, и один процент яда. Мы, Гельвард, из ничего делаем ничто. Варим суп и выплескиваем, а накипь собираем и объявляем ее произведением искусства. И кичимся своим талантом.
Йорг не лукавил. Он любил цвета и формы, елей аплодисментов и витражи фантазий, и радостный полет лопатки, округляющей острые края, но терпеть не мог пену. Любую. С детства. С запахом бензина радужную на черном асфальте. Сливочно-топленую, жирную в кринке с молоком — от нее язык и небо становятся гладкими, точно восковыми. С привкусом крови, мясную, которую мама дуршлагом откидывала в раковину и мимо раковины, на плиту, на кафель, на клетчатый линолеум. Грязно-бурую — у причала. Корабли в гамбургский порт в те годы уже не заходили, но один еще стоял заякоренный, облезлый и потрепанный волнами «Рикмерт». Вдоль его ржавых бортов пенилось особенно сильно мертвыми рачками, обглоданными водой рыбными скелетами, склизкими водорослями, солью и йодом. Сколько Йорг себя помнил — море умирало. Каждый день, вернее каждую ночь, потому что процесс распада активнее совершался в темноте. Море выносило на узкую береговую полосу дохлых осьминогов, каракатиц, акул с бледными вздутыми животами, похожих на тряпки скатов. Попадались зверюги и покрупнее. Один раз выбросило не то тюленя, не то морского котика живого, но скрюченного и вялого. Отравленного. Атласные бока несчастного ходили ходуном, ласты судорожно дергались, пока не застыли, неестественно вывернутые, так что у пятилетнего Йорга при взгляде на него разом заныли все молочные тогда еще зубы. Мальчик только диву давался, как много в море всякой живности, способной умереть.
На путниках были одинаковые темно-серые ветровки поверх светло-серых теннисок с логотипом «Еcolife», закатанные до колен джинсы и кроссовки, стилизованные под старый добрый адидас, только Йорг повязал вокруг шеи желтую косынку, а Гельвард синюю. Впрочем, оба знали, что, вздумай они надеть хоть средневековые фраки с белыми манишками, или камуфляж, или вплести в волосы дикие розы, через пару дней в таком же наряде будут щеголять все без исключения мальчишки от Зельцбурга до Гельзенкирхена.
— Благодатный край, — заметил Йорг, позевывая. — Цветет круглый год. А у нас на газонах даже крокуса паршивого и то не сыщешь.
Обочины тропинки лучились белыми и голубыми звездами пролески. Разлапистый куст кизила, точно невеста под желтой кисеей (к несчастью фата такого цвета, к несчастью!), распространял вокруг себя тонкую ауру печали. Тюльпаны вставали на цыпочки среди молодой травы. Их тугие бутоны набухли от влажного мартовского воздуха и растрескались, как спелые арбузы.
— Хотел бы я здесь жить, — продолжал разглагольствовать Йорг. — Перебраться куда-нибудь, подальше от побережья, в какой-нибудь Шаумберг.
— Ага, — сказал Гельвард.
— Да я не о том, — с досадой отозвался Йорг. — Просто купить домик в чертовой глуши, заняться чем-нибудь нехитрым и полезным.
— Например, начать разводить свиней?
— Причем тут свиньи? А хотя бы. Надоело размахивать баллончиком, все равно пена пеной остается. В ней пустоты девяносто процентов, если не все девяносто девять, и один процент яда. Мы, Гельвард, из ничего делаем ничто. Варим суп и выплескиваем, а накипь собираем и объявляем ее произведением искусства. И кичимся своим талантом.
Йорг не лукавил. Он любил цвета и формы, елей аплодисментов и витражи фантазий, и радостный полет лопатки, округляющей острые края, но терпеть не мог пену. Любую. С детства. С запахом бензина радужную на черном асфальте. Сливочно-топленую, жирную в кринке с молоком — от нее язык и небо становятся гладкими, точно восковыми. С привкусом крови, мясную, которую мама дуршлагом откидывала в раковину и мимо раковины, на плиту, на кафель, на клетчатый линолеум. Грязно-бурую — у причала. Корабли в гамбургский порт в те годы уже не заходили, но один еще стоял заякоренный, облезлый и потрепанный волнами «Рикмерт». Вдоль его ржавых бортов пенилось особенно сильно мертвыми рачками, обглоданными водой рыбными скелетами, склизкими водорослями, солью и йодом. Сколько Йорг себя помнил — море умирало. Каждый день, вернее каждую ночь, потому что процесс распада активнее совершался в темноте. Море выносило на узкую береговую полосу дохлых осьминогов, каракатиц, акул с бледными вздутыми животами, похожих на тряпки скатов. Попадались зверюги и покрупнее. Один раз выбросило не то тюленя, не то морского котика живого, но скрюченного и вялого. Отравленного. Атласные бока несчастного ходили ходуном, ласты судорожно дергались, пока не застыли, неестественно вывернутые, так что у пятилетнего Йорга при взгляде на него разом заныли все молочные тогда еще зубы. Мальчик только диву давался, как много в море всякой живности, способной умереть.
Страница 6 из 13
