Вдали от моря

От тысяч, десятков тысяч, миллионов гибнущих организмов исходила трудно переносимая вонь, которая, однако, не воспринималась обонянием, а проникала каким-то образом сразу в мозг. Смердящее излучение смерти растекалось по ночным улицам, собираясь в лужицы под запаркованными машинами, ватным туманом стелилось над газонами, грызло беззащитный киль «Рикмерта», выпадало жгучей росой. Просачиваясь в тела спящих людей, медленно изменяло их. Йорг просыпался с привкусом желчи во рту, чуть более мертвый, чем накануне. Одиночество расцветало в нем, точно тина в стоячей воде. Волосы утратили золотистый оттенок моченого льна. Голубые глаза потемнели и заволоклись облаками, сперва негустыми, жемчужно-пепельными, а потом черными и плотными грозовыми тучами. Мальчик болезненно вытягивался, теряя детскую округлость, и в конце концов сделался длинным и сухопарым, тощим, как русская борзая, с виду сильным, а внутри хрупким и пустым. Будто карандаш, из которого выдернули графитовый стержень. Он вырос и, подобно большинству его ровесников, взялся за баллончик с пеной. 3D-граффити тогда только-только входили в моду, и Йорг преуспел в этом искусстве, как никто другой.

— Не глупи, — сказал Гельвард. — Здесь можно неплохо расслабиться, но жить? Я бы не согласился, да и ты сбежишь через пару недель. Что, не так? Экзотика и близость к природе хороши в малых дозах. А пока дыши, наслаждайся, такой покой, тишь, и воздух здесь отличный, — он втянул ноздрями немного цветочного аромата, выпятил грудь и даже слегка ослабил ремень на джинсах.

До Шаумберга оставалось километра четыре, но вдоль тропинки, превратившейся между тем в неширокую, но хорошо укатанную дорогу, потянулись домики с дерном на крышах, и огороженные кольями полосатые грядки, и густо просмоленные кое-где заваленные, кое-где подгнившие фонарные столбы.

Перед одним из домов двое рыжих детей играли в глубокой, затянутой тиной луже, стоя по колено в мутной зелени и половниками вычерпывая из нее тритонов. Йорг мигнул, на ходу прикрыл глаза. Волосы золотые, как солнце. Только здесь, вдали от моря, еще можно увидеть такие. Парень, в холщовых штанах и, несмотря на прохладный ветер, по пояс голый и потный, перекапывал огород. Жирные комья сверкали драгоценными камнями, скатываясь с его лопаты. Парень подхватывал их на лету и дробил в алмазную пыль. Землю убить труднее, чем море. Она инертна и самодостаточна. Эти люди всю жизнь рылись в земле, умея извлекать из нее пищу.

— Хороши селяне за работой! — восхитился Гельвард и прищелкнул языком.

«А мы и того не умеем, — размышлял Йорг. — К нам еда поступает в пакетиках, и бес знает, откуда с крестьянских полей или с химического завода. И учиться нам поздно. Все кончено, песенка спета. Не расцветет больше наша лужайка». Думал без горечи, потому что златокудрые жители материковой зоны нравились ему. Дневное светило поднялось высоко. Мир вокруг оживился, и цвета заиграли ярче, не ослепляя, а мягко согревая радужку. Йорг снял ветровку и перекинул через локоть.

— Эй, — Гельвард ткнул ему в бок указательным пальцем. Получилось больно, настолько, что к горлу опять подкатила желчь. — Твой шедевр? Как ты его назвал? Не могу вспомнить, вроде о любви что-то. Какая-то напыщенная ерунда.

Шаумберг встречал их молчаливым объятием пенно-каменной верностью двух зловеще переплетенных фигур. Запрокинув голову, Йорг несколько минут хмуро разглядывал «черных любовников».

— Понятия не имею, — ответил, наконец. — Сам забыл.

— Однако странное у тебя представление о любви. Осмотрим парк?

— Уж какое есть. Полагаю, у тебя нет и такого и вообще никакого. Гельвард, я устал, как черт, и натер ногу этим проклятым ботинком, так что давай-ка сначала в гостиницу. Сколько у нас еще? Три часа до выступления. Надо было на другой день назначить, куда спешим?

— Два с половиной. — Гельвард закатал рукав и сунул Йоргу под нос блестящие круглые часы. — Нет, два сорок пять, если точно. А мы по-быстрому. Туда-сюда прогуляемся и все. Надо знать, чем дышит молодежь, если не хотим прослыть старомодными.

Они торопливо обогнули цепочку почти одинаковых плит за ржавой загородкой и вступили на территорию 3D-парка.

— Ты обратил внимание, что почва везде черная, черноземная, или красная, глинистая, а на кладбище белая? — спросил Йорг, — и пахнет солью? А все, что на ней растет бледное и тонкое?

Он заметно и, судя по всему, демонстративно прихрамывал.

— Ты бредишь, чудак. Тоже мне загадка сфинкса. Это обыкновенный песок, вот и здесь такой, — передернул плечами Гельвард и ковырнул носком кроссовки пучок вымученно-желтой травы. — Было бы глупо отвести под кладбище и граффити-парк плодородные участки. Здесь не сеять. Ты глянь: кажется, в Шаумберге объявился свой мастер. Новенький. Надо бы его переманить, или…