Кошка получилась на кошку не похожей. Скорее на пенек пузырчато-вздыбленный, со следами эрозии и ржавчины, с двумя узко поставленными, чуть потолще гвоздей штырьками на том, чему следовало называться головой, и вьющимся сзади толстым жгутом.
42 мин, 43 сек 9346
Действительно, среди пустого шлака попадались настоящие крупинки золота ладные, хоть и не всегда пропорциональные скульптурки. Звери, волшебные фениксы или сказочные вервольфы, кусающие собственные хвосты, застывшие в полете или прыжке. Летящие линии, ясные, уверенные контуры но главное, в них чувствовался характер, настроение, душа, как сказали бы пустозвоны-критики. Все вместе они эти кошки, змеи, птицы, чудища каким-то непостижимым образом рассказывали историю стеснительного, неуверенного в себе подростка, возможно, некрасивого, вплоть до уродства, или болезненного, отторгнутого сверстниками. Одаренного аутсайдера, индивидуалиста, в котором Йорг не без тщеславного удовольствия узнавал себя.
— Или что? — спросил он испуганно, вспомнив собственное детство, опасные улицы Гамбурга, полицейских за каждый углом и разновозрастные от самых мелких школяров, до девятнадцатилетних переростков, банды мальчишек с баллончиками. С одной стороны, взаимопомощь, восхищение талантом, с другой — жестокая конкуренция. Тем, кто отказывался влиться в группу, рубили пальцы.
— Или этот парнишка нас переиграет, — пояснил Гельвард.
— Ну, нас-то? — усмехнулся Йорг. — Да никогда!
Переиграть Йорга Шеффлера было невозможно, и сегодня, выступая перед сотнями детей, подростков и взрослых, он еще раз доказал это. Гельвард скручивал из проволоки каркасы оплетал жесткими спиралями и петлями камни и пни, металлические ворота и толстые деревянные болванки все, что свезли поклонники 3D-граффити на шаумбергский стадион. Делать приходилось быстро, не раздумывая, не примеряясь так, словно бежишь по горячим углям. Шоу требовало стремительности. Ловкость рук вознаграждалась улыбками. Гибкая медь нагревалась, обжигая кончики пальцев.
Йорг, напротив, не торопился. Он расставил вокруг себя полукругом разноцветные баллончики точно армию оловянных солдатиков, и спокойно, не суетливо, нагибался то за одним, то за другим. Настоящее мастерство не терпит глупого фиглярства и сумбура в мыслях. Оно исполнено достоинства, но не заносчивости; человеколюбия, но не доброты, ибо доброта в искусстве — это нонсенс и вдобавок моветон. Сегодня Йорг Шеффлер будет ваять для паренька, чьи скульптуры поразили его сегодня в парке. На языке пены быстро застывающей, мимолетной и воздушной поговорит с ним об иллюзиях. Поведает ему свои страх и надежду, прогуляется с ним бок о бок по берегу моря и по запруженным серой толпой гамбургским улицам.
Йорг и сам не заметил, как на совершенно не подходящем каркасе, подготовленном то ли для лося, то ли для оленя во всяком случае, для кого-то стройного и рогатого его лопатка и баллончик изваяли насквозь проржавевший, покосившийся остов «Рикмерта» с обломками мачт. Публика зааплодировала. Не обращая внимания на протесты Гельварда, он явил благосклонным взглядам шаумбергских бюргеров стайку вертких чаек, расклевывающих тушу мертвого дельфина. Затем наколдовал газетный киоск затейливый, стилизованный под бревенчатый теремок, стесанный волнами причал и себя, маленького, сидящего на корточках на волнорезе.
Устало сгреб в рюкзак баллончики, вытер лопатку о штаны. Подростки на трибунах свистели, выкрикивая: «Браво! Жжешь!» Гельвард смотал и так же скормил рюкзаку остатки проволоки для следующего представления, другой рукой успевая раздавать автографы.
У выхода со стадиона к ним приблизились двое мальчишек. Один высокий и невзрачный, остроносый и настолько худосочный, что, казалось, струился по ветру, будто мираж. Длинные пальцы он то перекрещивал, то распрямлял, то почти переплетал узлом, а большие, точно кленовые листья, ладони норовил подставить солнцу. Второй коренастый, с плоским лицом и пунцовыми щеками. Не за автографами подошли, без карандашей и блокнотов. Ребята мялись, явно желая что-то сказать, обменивались вопросительными взглядами и тычками под ребра.
— Ну, парни? — подбодрил Гельвард, окутывая вниманием краснощекого.
Йорг, чуть склонив голову набок, присматривался к худому. Текучая мимика брови то взлетают домиком, то успокаиваются, губы улыбаются и грустят одновременно и при этом замороженные, точно деревянные жесты. Испуг и восторг. Тысяча слов на кончике языка и восхищенная немота. «Провалиться, если это не тот самый местный гений, про себя улыбнулся Йорг. Подобное не может не притянуть подобного». Однако не провалился, что подтверждало его правоту, а спросил:
— Тебе понравилось?
Мальчик энергично закивал, а его приятель, наконец, решился и жестом, каким вручают царский указ, подал Шеффлеру многократно сложенный листок бумаги, пробормотав что-то вроде: «Извините, помялась». По блеску в глазах парня не трудно было догадаться, что письмо от женщины. Йорг, заинтересованный, взял и, развернув, пробежал глазами. Гельвард заглядывал ему через плечо.
— Это та девушка, да? А ты говорил, что она умерла. Если я чего-то не путаю, конечно.
— Путаешь, — буркнул Йорг и, скомкав листок, сунул его в карман. — Я сказал, что она, наверное, умерла. Вернее, даже так: наверняка умрет. Умей чувствовать нюансы.
— Или что? — спросил он испуганно, вспомнив собственное детство, опасные улицы Гамбурга, полицейских за каждый углом и разновозрастные от самых мелких школяров, до девятнадцатилетних переростков, банды мальчишек с баллончиками. С одной стороны, взаимопомощь, восхищение талантом, с другой — жестокая конкуренция. Тем, кто отказывался влиться в группу, рубили пальцы.
— Или этот парнишка нас переиграет, — пояснил Гельвард.
— Ну, нас-то? — усмехнулся Йорг. — Да никогда!
Переиграть Йорга Шеффлера было невозможно, и сегодня, выступая перед сотнями детей, подростков и взрослых, он еще раз доказал это. Гельвард скручивал из проволоки каркасы оплетал жесткими спиралями и петлями камни и пни, металлические ворота и толстые деревянные болванки все, что свезли поклонники 3D-граффити на шаумбергский стадион. Делать приходилось быстро, не раздумывая, не примеряясь так, словно бежишь по горячим углям. Шоу требовало стремительности. Ловкость рук вознаграждалась улыбками. Гибкая медь нагревалась, обжигая кончики пальцев.
Йорг, напротив, не торопился. Он расставил вокруг себя полукругом разноцветные баллончики точно армию оловянных солдатиков, и спокойно, не суетливо, нагибался то за одним, то за другим. Настоящее мастерство не терпит глупого фиглярства и сумбура в мыслях. Оно исполнено достоинства, но не заносчивости; человеколюбия, но не доброты, ибо доброта в искусстве — это нонсенс и вдобавок моветон. Сегодня Йорг Шеффлер будет ваять для паренька, чьи скульптуры поразили его сегодня в парке. На языке пены быстро застывающей, мимолетной и воздушной поговорит с ним об иллюзиях. Поведает ему свои страх и надежду, прогуляется с ним бок о бок по берегу моря и по запруженным серой толпой гамбургским улицам.
Йорг и сам не заметил, как на совершенно не подходящем каркасе, подготовленном то ли для лося, то ли для оленя во всяком случае, для кого-то стройного и рогатого его лопатка и баллончик изваяли насквозь проржавевший, покосившийся остов «Рикмерта» с обломками мачт. Публика зааплодировала. Не обращая внимания на протесты Гельварда, он явил благосклонным взглядам шаумбергских бюргеров стайку вертких чаек, расклевывающих тушу мертвого дельфина. Затем наколдовал газетный киоск затейливый, стилизованный под бревенчатый теремок, стесанный волнами причал и себя, маленького, сидящего на корточках на волнорезе.
Устало сгреб в рюкзак баллончики, вытер лопатку о штаны. Подростки на трибунах свистели, выкрикивая: «Браво! Жжешь!» Гельвард смотал и так же скормил рюкзаку остатки проволоки для следующего представления, другой рукой успевая раздавать автографы.
У выхода со стадиона к ним приблизились двое мальчишек. Один высокий и невзрачный, остроносый и настолько худосочный, что, казалось, струился по ветру, будто мираж. Длинные пальцы он то перекрещивал, то распрямлял, то почти переплетал узлом, а большие, точно кленовые листья, ладони норовил подставить солнцу. Второй коренастый, с плоским лицом и пунцовыми щеками. Не за автографами подошли, без карандашей и блокнотов. Ребята мялись, явно желая что-то сказать, обменивались вопросительными взглядами и тычками под ребра.
— Ну, парни? — подбодрил Гельвард, окутывая вниманием краснощекого.
Йорг, чуть склонив голову набок, присматривался к худому. Текучая мимика брови то взлетают домиком, то успокаиваются, губы улыбаются и грустят одновременно и при этом замороженные, точно деревянные жесты. Испуг и восторг. Тысяча слов на кончике языка и восхищенная немота. «Провалиться, если это не тот самый местный гений, про себя улыбнулся Йорг. Подобное не может не притянуть подобного». Однако не провалился, что подтверждало его правоту, а спросил:
— Тебе понравилось?
Мальчик энергично закивал, а его приятель, наконец, решился и жестом, каким вручают царский указ, подал Шеффлеру многократно сложенный листок бумаги, пробормотав что-то вроде: «Извините, помялась». По блеску в глазах парня не трудно было догадаться, что письмо от женщины. Йорг, заинтересованный, взял и, развернув, пробежал глазами. Гельвард заглядывал ему через плечо.
— Это та девушка, да? А ты говорил, что она умерла. Если я чего-то не путаю, конечно.
— Путаешь, — буркнул Йорг и, скомкав листок, сунул его в карман. — Я сказал, что она, наверное, умерла. Вернее, даже так: наверняка умрет. Умей чувствовать нюансы.
Страница 8 из 13
