Ведьма (из народных преданий)

— Вот, храни Господь, царица небесная! — Устя поднялась с постели. — Смотри, чтобы не надумала та ведьма причинить им что-нибудь. Потому что там хуторские люди прямо криком кричат, что она их сведёт. Чадом не удалось передушить, так, может, снова что удумала?

Максим поднялся и стал искать на дымоходе трубку.

— Видел сегодня у церкви кума — подстригся, подбрился: будто в люди вырядился. Завидел меня — да сразу спрятался меж людей, а глазами сверкнул на меня, как тот вор. Что-то тогда меня тронуло — дай, думаю, зайду сегодня проведать крестников, да, как на беду, забыл. А возвращаясь из церкви, догнал Павла Ярового. «Как там сироты?» — спрашиваю. Махнул только рукою.«Когда б, — говорит, — уж Бог принял их лучше». А дальше и рассказывает. «Вот, — говорит, — вчера — мороз, аж дух забивает, а оно, сердечное, через весь хутор босое, в одном полукафтане за решетом скачет. Спотыкается, за слезами дороги не видит».

— Увы… — качает головою Устя, — знала бы та несчастная мать, — быть может, сама задушила бы их: меньше горя в мире знали бы. Ну, а уж ему каково смотреть на них!

— А ему-то что? Он рад, что жену взял молодую да здоровую.

— Отец! — вздохнула Устя. — Ой! Перестрелять бы таких отцов! Вишь, нашёл сиротам мать! Там, поговаривают, и родители у неё какие-то не такие. Ни люди к ним, ни они к людям. В церкви никогда не увидишь — волками какими-то живут. Страшно ехать, говорят, ночью мимо того ведьмовского кодла, а его, видишь, нелёгкая занесла в ту семью, так, будто не было ему других людей на свете…

Пожаловались, поговорили; Максим докурил трубку, выбил пепел и стал ложиться на сон. Морок развеялся, словно и не было. Зевнул, потянулся:

— Ф-р-р…

Заснул.

— А гу, гу-у! — страшным голосом перекрикивалось что-то в степи. Казалось, какие-то преступники возились около тёмного дела, подавая один другому голос издали.

А возле окон что-то жалобно выло, просило, тужило.

На напольном окне оторвало от степи край матки и трясло нею, будто что-то живое рукою.

— О-ох, о-ох… ох, ох… — дрожало что-то во дворе голое, подскакивало, словно из-за дрожи и слова не скажет.

— Авва-вва-ва, — скрючилось от холода и пошло качаться по снегу.

Максим во сне перепуганно захрипел и вскочил:

— Это какое-то наваждение мне!

— А что? Может, опять? — сразу отозвалась с пола жена.

— Да прямо же словно тут под окном все в один голос: «Тятя, укройте нас! Тятя, укройте нас!» — аж задыхаются да плачут.

— Знаешь же что, муженёк, — сейчас же запрягай лошадь да поезжай: душа моя чует, что там деется что-то лихое. Уж сама хотела будить тебя. Не поленись да сразу же наведайся, — ещё не поздно. А то когда бы, Бог храни, они чего не учинили с детьми — и тебе будет грех за сирот.

— Хм… — Максим сдвинулся с печи, заковылял быстро по хате, зашелестел нетерпеливо в запечке.

Сверкнул огонь.

Катря сидела с ногами на полу, грызла орехи и вела по пустой хате большими глазами. Сидела, словно ребёнок, занятый своими игрушками да причудливыми мечтами. Постучали в окно. Катря сразу к окну, отодвинула занавеску:

— Кто здесь?

Отскочила от окна, будто от огня. Детскости в очах — как не бывало: из глаз выглянул зверь — хитрый, напуганный.

Двери — на защёлку, погасила огонь, встала возле стены.

Во дворе ветер затихал, светало — слышно было, как что-то добивалось под окном.

— Кто там? Что нужно? — крикнула сердито на всю пустую хату. — Завтра приходите, теперь дома никого нет.

Застучали сильнее в окно.

— Открой, молодуха, потому что не поможет! Созову людей, будем двери ломать!

Катря засуетилась во тьме, словно зверь в клетке. Зажгла огонь, открыла двери, стала возле печи, дожидается.

Вошёл Максим, поздоровался, стал стряхивать с плаща снег. Катря держалась за край печи рукою и смотрела на Максима как на гору, что должна была обрушиться на неё. Максим спокойно разгладил примёрзшие усы, оглядел любопытными очами хату и остановил их на Катре. Сразу взгляд изменился, стал уверен, твёрд как сталь:

— А признавайся, молодица, где дети?

Катря, не соревнуясь, дико заголосила.

Всё замерло в бору, будто после лютого побоища, когда всё живое истреблено на голову. Только мёртвые призраки и тени, извечные, бессмертные, вынырнули на руинах, задумчивые, грустные. Наверху то светает, то темнеет. Где-то там, за облаками, какой-то ювелир блеснул серебряными листами — под стволом вынырнула белая группа боровых русалок: двое маленьких плотно головками прижались к груди старшей, а та, разорвавши спереди сорочку сверху донизу, словно крылышками объяла их. Сидят, греются при лунном свете.

От сосновых веток упали разветвлённые тени на головки, на мраморные лица — и будто усмехнулись снежные дети на холодный луч. Сдаётся, тишина навеки сковала бор, и уж печальные тени, словно со скуки, затеяли свою вечную немую игру…

Тихо засвистело, затрещало по снежным замётам: будто по белым волнам, разбрасывая брызги, быстро плыли меж деревьями две лодки из зеленоватого снежного гребня. Словно из морской волны, вынырнули две остроухие головы. За ними в челнах — две фигуры.