Велес

Стройные ряды берез смешались с елями, под ногами захлюпало. Чем дальше, тем больше воды. Земля вздыбилась кочками. Отовсюду доносится дребезжащее кваканье. Порой приходится скакать подобно лягушу, ибо суша уступает владения затхлой воде.

Три версты давно пройдены, но избушки не видать. Неужель не в ту сторону пошел? Борислав достал ножик и начал помечать деревья. Режет каждый ствол и тут же просит прощения: «Не гневайся, березонька, помоги выбраться». Сумерки сгущаются. С неба поглядывают дети Дажьбога. Застрекотали сверчки, а Борислав все плутает.

Лес покрыла тьма, из-за виднокрая выглянула Луна. Бледный свет посеребрил листву, упал на ствол перед велесом. Борислав ахнул. Зарубка! Следующий ствол тоже помечен. И третий, и четвертый… Не углублялся он в лес, а по кругу ходил!

— Ну, леший, ну, старый лис!— воскликнул Борислав.

Велес скинул сапоги и надел на разноименные ноги. Снял рубаху, вывернул наизнанку и тут же накрыл наготу. Ну, лесовик, кончилось твое веселье.

— А что, я токмо подсобить хотел, — послышался обиженный голос.

Борислав завертел головой, но лобастого не увидел.

Неподалеку скрипнула ель, будто крякнула «домой». Легкий ветерок затеребил березовые листочки. «Назад», — зашелестели они. Велес тряхнул головой, и наваждение спало. Борислав посмотрел по сторонам и продолжил путь.

Теперь тропа сама укладывается под ноги. Вьется змейкой, но все ж ведет вглубь леса.

Луна нависла над болотом, когда Борислав ступил на твердую землю. Деревья расступились, и велес вышел на варгон. Посреди поляны на четырех толстых пнях возвышается изба, не видно ни двери, ни окон, а с конька череп звериный скалится.

Борислав обошел избу — так и есть: окно и дверь на тыльной стороне. Велес взошел по пням-ступеням на крыльцо, отворил избу и нырнул в кромешную тьму.

Леший побери, огниво-то взять забыл! Но должна же здесь быть свеча аль лучина какая. Неуверенно, точно слепой котенок, велес двинулся вглубь избы. Споткнулся о горшок — чуть не рухнул. Нащупал печь и пошел вдоль нее. Задел что-то — звучно звякнуло об пол железо. Наверное, ухват.

А, проклятье! Продолжишь, так и убьешься нечаянно. Искать же книгу в темноте важко, только тенетник поснимаешь. Да и через болото сейчас идти опасно. Придется заночевать. А по утру всю хату перевернет, но записи ведуньи найдет. Ну, а к выпасу успеет — тут недалёко. Леший больше путать не будет да и свет подсобит.

Борислав поругал себя за то, что не додумался захватить огниво, и взобрался на печь. Лежит — заснуть не может. Место незнакомое, неуютное, все дышит тленом. Вертится велес и так, и эдак — не идет сон.

Вдруг хлопнула дверь, заскрипели мостины. Борислав замер, дышать боится. Отодвинулась печная заслонка, застучали дрова.

Велес отдернул занавеску и осторожно спустился с полатей. Выглянул из-за белокаменной — в избе кто-то ходит. Пахнуло трупной гнилью. Холод ужом забрался под рубаху и защекотал спину.

Вспыхнула лучина. Свет озарил морщинистое лицо, космы седые. Старуха согнулась у печи — огонь разжигает.

Неужто сама покойница пришла? «Да что ж мы, трупов не видали?» — храбрился велес. Но губы сами по себе зашептали:

— На море, на окияне, на острове Буяне, где бел-горюч камень лежит, иже Алатырь зовется, стоит булатный дуб.

В печи загорелась береста. Огонь проворно вскарабкался по дровишкам и вот уже танцует на поленьях.

Теперь Борислав видит старуху ясно. Серое рваное платье из шерсти. С подола капает болотная жижа. Сине-зеленая кожа, раздутая, точно горло жабы.

— У корней его лани да гады наземные, на суку — птица Сирин великомудрая… Старуха замерла: то ли услышала, то ли почувствовала Борислава. Велес губами шевелит, а голоса не слыхать.

— … на кроне Перун восседает, стрелы мечет в гадов земных, бесов, ко дубу прикованных… На щеке ведуньи что-то задвигалось. Из-под кожи выполз белый червь и спрятался в левой ноздре.

Борислав в ужасе ахнул. Старуха дернулась в его сторону. Блеснули белы очи — велес и речь позабыл от взора страшного. Пахнуло трупной гнилью. Старуха вытянула руки перед собой, пальцы растопырила — ищет гостя незваного. Очи — незрячи, ноги двигаются с трудом. Сдерживает силу ведуньи заговор велеса, что перед походом он читал.

Борислав громче, увереннее зашептал отворот. Старуха к нему направилась. Бредет еле-еле, но все ж не останавливается, не валится поленом на пол. Питает место родное силою, супротив слов велесовых борется.

Вонь разложения ноздри щекочет, голову дурманит. Воздуху, воздуху!

Не выдержал Борислав: с места сорвался, в дверь ломится — заперто. Дрожат руки, крючок не могут ухватить. Губы отворот шепчут:

— Крикну я Перуну златоусому: «Обожди, не губи, бесов, гадов ползучих»… Покойница бредет на звук, слепо машет руками, крючковатые пальцы ощупывают воздух.

Толкнул Борислав дверь — поддалось ветхое дерево. На крыльцо вывалился, труп — за ним да шагу прибавил.

— Отцепись, старуха проклятая!— крикнул велес и бросился вниз по ступеням-пням.