«Теперь я уже могу судить окончательно, что жизнь мне не удалась. Сегодня мне стукнуло полных тринадцать лет. Это уже очень порядочно. И за всю мою жизнь у меня не было ни приключений, ни увлечений и вообще никаких интересных случаев…» Так написала я в своем дневнике утром 30 апреля 1938 года, не подозревая, что уже вечером меня смутит очень странное происшествие.
459 мин, 6 сек 12663
Мы быстро навалили сухой валежник, поднесли спичку — костер сразу занялся. Взметнулось высокое пламя, а мы, взяв ветви, зажгли их концы и стали махать этими самодельными факелами.
Звук мотора приближался.
— Сюда, сюда! — кричали ребята, размахивая огнем.
— Снимите нас отсюда, мы тут застряли!
Трескучая скороговорка мотора слышалась уже совсем рядом, но через огнистый ореол вокруг факелов трудно было разглядеть приближавшийся катер. Оттуда, из темноты, слышался чей-то очень знакомый голос:
— Кончай огни жечь! Обалдели вы, что ли?! Гаси костер!
— Кто это, кто это? — заговорили ребята.
Из темноты показался освещенный нашими факелами катер. Красным светом загорелись поручни, наши огни отразились в стеклах. Блеснули буквы: «Фламмарион»… — Говорено, кажется, вам по-русски: тушить огонь! — закричал кто-то с катера, и теперь я узнала голос: это кричал Костя Чиликин, который когда-то ходил мотористом на яхте «Фламмарион» у Расщепея.
— Котька, это ты? — закричала я.
— Котька?
Кто-то прыгнул в темноте с катера прямо в воду; расплюхивая ее, кинулся к берегу, оттолкнул меня, вырвал у ребят зажженные ветви, бросил их на берег и стал ожесточенно затаптывать.
— Для вас что, правил нет, что ли? Сказана было — не балуй с огнем! Кажется, надо понятие иметь! — сердито окал Чиликин.
Костер затоптали, и стало так темно, что ничего нельзя было разглядеть.
В темноте что-то кричали обрадованные ребята, потом я услышала другой, тоже очень знакомый голос:
— Сима! Сима Крупицына тут? Сима, ты где?
— Здесь, здесь я!
Глаза мои привыкли к темноте, и я рассмотрела Ромку Каштана.
— Ромка, здравствуй! Ну, спасибо, что пришел за нами. Как же ты узнал, где мы находимся?
— Наделали вы переполоху! — не слушая меня, сердито говорил Ромка.
— Там ваши папахены-мамахены все с ума посходили. Тут и без вас сегодня у людей дел сверх головы, а еще извольте вас, халдеев, с милицией разыскивать! Хорошо, что хоть рыбак этот вас тут видел… — Какой рыбак? Это который… — начал было Игорь и разом смолк.
— «Какой рыбак»! Видел вас тут один, что вы сидите на острове… Да, спасибо, Котька катер выпросил… Эх, вы… Такой у людей день, а вы чепухой занимаетесь… — Собирай ваши причиндалы, мотай удочки да погружайся, — всех перебивая, пробасил суровый Котька Чиликин.
— Мне с вами тут долго прохлаждаться времени нет. Ну, живо! А за огонь вам еще попадет! Раз было объявлено, так надо исполнять! Поживей, поживей! — торопил нас Чиликин.
— Мне у нас в батальоне катер всего на два часа дали.
— В каком батальоне? — опешила я.
Он поправил пояс, и я увидела на нем кобуру.
— В охране, вот в каком!
— А ты разве… — начала было я.
Но Ромка вдруг перебил меня:
— Котька, стой! Пойми! Они же, халдеи, ничего не знают… Вы радио-то слушали? Нет? Ну, ребята… — вдруг совсем другим голосом заговорил Ромка. Я никогда еще не слышала, чтобы Ромка говорил так.
— Ну так вот, Сима, ребята, знайте… — он перевел дыхание, — сегодня… И Ромка Каштан, веселый, неугомонный Ромка, от которого мы всегда слышали только смешные шутки, насмешки, дразнилки, серьезным и тихим голосом сказал нам то, что знал уже сегодня в полдень весь мир — весь мир, кроме нас семерых.
Вот почему такая строгая тишина сковала все вокруг нас, вот почему не было света над Москвой и весь мир погасил свои огни.
По-разному узнавали об этом люди. А нам выпало на долю узнать вот так… И сразу вчерашний день ушел куда-то очень далеко, словно давным-давно был он и какая-то грозная черта отделила его от нас навсегда.
Стряслось то, о чем не раз говорили, предостерегая нас, книги, газеты, песни — «Если завтра война, если завтра в поход…». А вот уже не завтра… Сегодня! Это случилось, а мы были далеко от своих, мы ничего не знали, занимались пустяками, огорчались, что пропали «загадалки», устраивали суд из-за рыбы… — Да, Сима, вот как, — проговорил Ромка. Таким серьезным я видела его только один раз — когда он подошел ко мне после похорон Расщепея.
А ребята стояли затихшие, и лица у них, слабо освещенные уже начинавшейся зарей, показались мне осунувшимися.
— А мы уже ответили ударом на удар? — спросил Игорь.
— Наверно. Что же ты думаешь, ждать будем? — негромко ответил Рома Каштан.
— Узнают, как на нас лезть! — проговорил Дёма.
— Я их, этих фашистов, всегда терпеть не могла! — с сердцем сказала Галя.
— И я, — поддержала ее Люда.
— Через них теперь уж лагерь, наверно, отменят.
— Ну, сажайся, грузись! — скомандовал Чиликин.
— В Москве поговорите.
Мы быстро погрузились на катер. Давно я не была на «Фламмарионе». И когда теперь попала в знакомую маленькую каюту, освещенную лампочкой в потолке, я вспомнила наше плавание с Расщепеем. Мне показалось, будто какой-то особенный смысл был в том, что весть о войне, о «великом противостоянии», пришедшем для всех нас, приплыла ко мне на маленьком кораблике Расщепея. Словно он сам прислал за мной своего «Фламмариона».
Звук мотора приближался.
— Сюда, сюда! — кричали ребята, размахивая огнем.
— Снимите нас отсюда, мы тут застряли!
Трескучая скороговорка мотора слышалась уже совсем рядом, но через огнистый ореол вокруг факелов трудно было разглядеть приближавшийся катер. Оттуда, из темноты, слышался чей-то очень знакомый голос:
— Кончай огни жечь! Обалдели вы, что ли?! Гаси костер!
— Кто это, кто это? — заговорили ребята.
Из темноты показался освещенный нашими факелами катер. Красным светом загорелись поручни, наши огни отразились в стеклах. Блеснули буквы: «Фламмарион»… — Говорено, кажется, вам по-русски: тушить огонь! — закричал кто-то с катера, и теперь я узнала голос: это кричал Костя Чиликин, который когда-то ходил мотористом на яхте «Фламмарион» у Расщепея.
— Котька, это ты? — закричала я.
— Котька?
Кто-то прыгнул в темноте с катера прямо в воду; расплюхивая ее, кинулся к берегу, оттолкнул меня, вырвал у ребят зажженные ветви, бросил их на берег и стал ожесточенно затаптывать.
— Для вас что, правил нет, что ли? Сказана было — не балуй с огнем! Кажется, надо понятие иметь! — сердито окал Чиликин.
Костер затоптали, и стало так темно, что ничего нельзя было разглядеть.
В темноте что-то кричали обрадованные ребята, потом я услышала другой, тоже очень знакомый голос:
— Сима! Сима Крупицына тут? Сима, ты где?
— Здесь, здесь я!
Глаза мои привыкли к темноте, и я рассмотрела Ромку Каштана.
— Ромка, здравствуй! Ну, спасибо, что пришел за нами. Как же ты узнал, где мы находимся?
— Наделали вы переполоху! — не слушая меня, сердито говорил Ромка.
— Там ваши папахены-мамахены все с ума посходили. Тут и без вас сегодня у людей дел сверх головы, а еще извольте вас, халдеев, с милицией разыскивать! Хорошо, что хоть рыбак этот вас тут видел… — Какой рыбак? Это который… — начал было Игорь и разом смолк.
— «Какой рыбак»! Видел вас тут один, что вы сидите на острове… Да, спасибо, Котька катер выпросил… Эх, вы… Такой у людей день, а вы чепухой занимаетесь… — Собирай ваши причиндалы, мотай удочки да погружайся, — всех перебивая, пробасил суровый Котька Чиликин.
— Мне с вами тут долго прохлаждаться времени нет. Ну, живо! А за огонь вам еще попадет! Раз было объявлено, так надо исполнять! Поживей, поживей! — торопил нас Чиликин.
— Мне у нас в батальоне катер всего на два часа дали.
— В каком батальоне? — опешила я.
Он поправил пояс, и я увидела на нем кобуру.
— В охране, вот в каком!
— А ты разве… — начала было я.
Но Ромка вдруг перебил меня:
— Котька, стой! Пойми! Они же, халдеи, ничего не знают… Вы радио-то слушали? Нет? Ну, ребята… — вдруг совсем другим голосом заговорил Ромка. Я никогда еще не слышала, чтобы Ромка говорил так.
— Ну так вот, Сима, ребята, знайте… — он перевел дыхание, — сегодня… И Ромка Каштан, веселый, неугомонный Ромка, от которого мы всегда слышали только смешные шутки, насмешки, дразнилки, серьезным и тихим голосом сказал нам то, что знал уже сегодня в полдень весь мир — весь мир, кроме нас семерых.
Вот почему такая строгая тишина сковала все вокруг нас, вот почему не было света над Москвой и весь мир погасил свои огни.
По-разному узнавали об этом люди. А нам выпало на долю узнать вот так… И сразу вчерашний день ушел куда-то очень далеко, словно давным-давно был он и какая-то грозная черта отделила его от нас навсегда.
Стряслось то, о чем не раз говорили, предостерегая нас, книги, газеты, песни — «Если завтра война, если завтра в поход…». А вот уже не завтра… Сегодня! Это случилось, а мы были далеко от своих, мы ничего не знали, занимались пустяками, огорчались, что пропали «загадалки», устраивали суд из-за рыбы… — Да, Сима, вот как, — проговорил Ромка. Таким серьезным я видела его только один раз — когда он подошел ко мне после похорон Расщепея.
А ребята стояли затихшие, и лица у них, слабо освещенные уже начинавшейся зарей, показались мне осунувшимися.
— А мы уже ответили ударом на удар? — спросил Игорь.
— Наверно. Что же ты думаешь, ждать будем? — негромко ответил Рома Каштан.
— Узнают, как на нас лезть! — проговорил Дёма.
— Я их, этих фашистов, всегда терпеть не могла! — с сердцем сказала Галя.
— И я, — поддержала ее Люда.
— Через них теперь уж лагерь, наверно, отменят.
— Ну, сажайся, грузись! — скомандовал Чиликин.
— В Москве поговорите.
Мы быстро погрузились на катер. Давно я не была на «Фламмарионе». И когда теперь попала в знакомую маленькую каюту, освещенную лампочкой в потолке, я вспомнила наше плавание с Расщепеем. Мне показалось, будто какой-то особенный смысл был в том, что весть о войне, о «великом противостоянии», пришедшем для всех нас, приплыла ко мне на маленьком кораблике Расщепея. Словно он сам прислал за мной своего «Фламмариона».
Страница 64 из 124
