Еще в тот момент, когда радио разражается мелодией новостной заставки напополам с белым шумом, Дуглас понимает, что его нужно выключить, но раньше, чем он успевает — от резкого подъема боль простреливает спину — выдернуть штекер из розетки, ведущая сообщает о том, что в окрестностях туннеля Норт-Рок найдено мертвое тело.
Добавить в моё избранное
50 мин, 19 сек 6442
Под ступней вдруг прогибается проржавевшая решетка, и она на одно колено падает в водосток, взвыв от боли в голеностопном суставе. Коробка с готовыми котлетами падает из пакета, расшвыривая брызги и куски гарнира; маслянистая крышка выскальзывает из рук женщины и тонет.
— Да будь ты проклята! — вдруг вырывается из горла Мелиссы совершенно чужой крик.
— Будь оно все проклято! — она с силой пинает коробку, котлеты разлетаются.
— Будь ты проклят, подавись, Мэттью Ардай!
Задыхаясь, она снова садится прямо в грязь и обмирает, глядя на приоткрытый канализационный люк с утопленной в жиже крышкой. Внутри — что-то глянцевито-серое, как мелованная бумага, жирное, как магазинные котлеты, и непередаваемо враждебное.
«Я приду к тебе, — обещает приоткрытый люк.»
— Ты же знаешь, я давно наблюдаю. Точно так же я и приду«.»
В своей квартире — пристроив новые котлеты на стол — Мелисса в первую очередь затыкает глянцевито-серый зев раковины с запутавшемся в нем волосом пробкой.
Дуглас долго борется с желанием напиться; наконец проигрывает и едет к ненавистному супермаркету.
Сейчас даже тот выглядит жалко — дизтопливо для генераторов персонал нещадно экономит, и недавно сверкавший, как рождественская елка, магазин кажется серым муравейником; только в торговых залах горят тусклые лампочки ватт на десять, да светятся зеленоватым, как бутылочное стекло, кассы. Дуглас испытывает непонятное злорадство; но оттого, что теперь не встречает он и женщины в гематомном пуховике, его торжество отравляет тоскливое чувство, немного похожее на то, что сопровождало его неделю после звонка Жасмин. Это было год спустя — нет, год и два месяца — и его бывшая жена, сказавшая ему в лицо, что он убил сына, звонила, чтобы «попробовать начать все сначала». Он положил трубку, и вместе с глухим пластиковым стуком в его мозг сквозь ушной канал, как насекомое, вползла такая вот тоска. «Почему все становится куда хуже, когда я хожу в этот проклятый супермаркет?» — спрашивает он себя, толкая отказавшую дверь-вертушку.
Дуглас возвратился в пропахшую сыростью квартиру, задыхаясь после подъема по лестнице. Когда захлопывал дверь, кусок размокших обоев, как белая летучая мышь, умершая в полете, свалился ему на голову. Отряхнув останки, он дважды с металлическим хрустом повернул ключ в замке, разулся, сел на пол на кухне и откупорил первую бутылку, оцарапавшись крышкой.
Из оцепенения его вывел жестокий позыв рвоты; опрокинув зазвеневшие пустые бутылки, Дуглас вскочил — и скорчился от резанувшей желудок боли. Опираясь о стол — из-под пальцев под ноги полетели грязные тарелки, вилка — поковылял к ванной, прижимая свободную руку ко рту. Привалился к пластиковой двери — на гладкой поверхности дыхание оставило овальное мокрое и горячее пятно, размазавшееся под щекой — ощупью нашел круглую ручку. Глотательным движением загнал катящийся к горлу ком рвоты обратно — остался лишь кисло-горький осадок с пугающим соленым привкусом. Рвота протестующе заворочалась, вновь устремившись на свободу.
Дверь скрипнула, подаваясь, и дрожью вдоль позвоночника тело Дугласа прострелил приступ панического страха. Ему вдруг показалось, что подойдя к унитазу, он подпишет себе смертный приговор. Обхватит руками стульчак, уткнется лбом в холодный фаянс с присохшими ошметками водорослей и будет, сгорбившись, блевать, пока не задохнется, уронив лицо в смесь спирта и кислоты.
Дуглас шатнулся; с грохотом сел на ковер — копчик отозвался тупой болью — и, уперев руки между колен, с усилием вытолкнул содержимое желудка. «Свинство!» — воскликнул разум, но инстинктивный страх был куда сильнее.
Он громко дышал; с подбородка тянулись липкие нитки, обрывающиеся редкими каплями; боль в желудке притупилась, отступила. Сам не зная, зачем, Дуглас, виновато, как нашкодивший пес, опуская голову, осветил дымящуюся лужу рвоты карманным фонариком.
Ковер был серый; тонкие кровавые прожилки выделялись на его фоне отчетливо, даже вызывающе. Шатаясь, Дуглас дошел до аптечки, выгреб размокшие упаковки таблеток, забросил в горло несколько капсул и с трудом проглотил. Разболтал в холодной воде, отдающей тухлятиной и тиной, полпачки сухого киселя и начал пить, уговаривая желудок принять каждый глоточек. Его трясло; умирать, по крайней мере, раньше твари, да еще и от какой-то язвы, а, по большому счету, от пьянства, ему не хотелось.
Совладав с киселем — к омерзительной, тоже в чем-то роднящейся с запахами Норт-Рока смеси привкусов на корне языка прибавился ароматизатор «Лесная ягода» — Дуглас разложил на столе карту города, смахнув остатки грязной посуды, отыскал маркер — хотел послюнить, но передумал — и стал отмечать квартиры, в которых были найдены трупы.
Вероятно, тварь не слишком озадачивалась выбором жертвы — первые несколько квартир выстраивались в линию на той улице, где мерзость нырнула в люк, даже по одной стороне.
— Да будь ты проклята! — вдруг вырывается из горла Мелиссы совершенно чужой крик.
— Будь оно все проклято! — она с силой пинает коробку, котлеты разлетаются.
— Будь ты проклят, подавись, Мэттью Ардай!
Задыхаясь, она снова садится прямо в грязь и обмирает, глядя на приоткрытый канализационный люк с утопленной в жиже крышкой. Внутри — что-то глянцевито-серое, как мелованная бумага, жирное, как магазинные котлеты, и непередаваемо враждебное.
«Я приду к тебе, — обещает приоткрытый люк.»
— Ты же знаешь, я давно наблюдаю. Точно так же я и приду«.»
В своей квартире — пристроив новые котлеты на стол — Мелисса в первую очередь затыкает глянцевито-серый зев раковины с запутавшемся в нем волосом пробкой.
Дуглас долго борется с желанием напиться; наконец проигрывает и едет к ненавистному супермаркету.
Сейчас даже тот выглядит жалко — дизтопливо для генераторов персонал нещадно экономит, и недавно сверкавший, как рождественская елка, магазин кажется серым муравейником; только в торговых залах горят тусклые лампочки ватт на десять, да светятся зеленоватым, как бутылочное стекло, кассы. Дуглас испытывает непонятное злорадство; но оттого, что теперь не встречает он и женщины в гематомном пуховике, его торжество отравляет тоскливое чувство, немного похожее на то, что сопровождало его неделю после звонка Жасмин. Это было год спустя — нет, год и два месяца — и его бывшая жена, сказавшая ему в лицо, что он убил сына, звонила, чтобы «попробовать начать все сначала». Он положил трубку, и вместе с глухим пластиковым стуком в его мозг сквозь ушной канал, как насекомое, вползла такая вот тоска. «Почему все становится куда хуже, когда я хожу в этот проклятый супермаркет?» — спрашивает он себя, толкая отказавшую дверь-вертушку.
Дуглас возвратился в пропахшую сыростью квартиру, задыхаясь после подъема по лестнице. Когда захлопывал дверь, кусок размокших обоев, как белая летучая мышь, умершая в полете, свалился ему на голову. Отряхнув останки, он дважды с металлическим хрустом повернул ключ в замке, разулся, сел на пол на кухне и откупорил первую бутылку, оцарапавшись крышкой.
Из оцепенения его вывел жестокий позыв рвоты; опрокинув зазвеневшие пустые бутылки, Дуглас вскочил — и скорчился от резанувшей желудок боли. Опираясь о стол — из-под пальцев под ноги полетели грязные тарелки, вилка — поковылял к ванной, прижимая свободную руку ко рту. Привалился к пластиковой двери — на гладкой поверхности дыхание оставило овальное мокрое и горячее пятно, размазавшееся под щекой — ощупью нашел круглую ручку. Глотательным движением загнал катящийся к горлу ком рвоты обратно — остался лишь кисло-горький осадок с пугающим соленым привкусом. Рвота протестующе заворочалась, вновь устремившись на свободу.
Дверь скрипнула, подаваясь, и дрожью вдоль позвоночника тело Дугласа прострелил приступ панического страха. Ему вдруг показалось, что подойдя к унитазу, он подпишет себе смертный приговор. Обхватит руками стульчак, уткнется лбом в холодный фаянс с присохшими ошметками водорослей и будет, сгорбившись, блевать, пока не задохнется, уронив лицо в смесь спирта и кислоты.
Дуглас шатнулся; с грохотом сел на ковер — копчик отозвался тупой болью — и, уперев руки между колен, с усилием вытолкнул содержимое желудка. «Свинство!» — воскликнул разум, но инстинктивный страх был куда сильнее.
Он громко дышал; с подбородка тянулись липкие нитки, обрывающиеся редкими каплями; боль в желудке притупилась, отступила. Сам не зная, зачем, Дуглас, виновато, как нашкодивший пес, опуская голову, осветил дымящуюся лужу рвоты карманным фонариком.
Ковер был серый; тонкие кровавые прожилки выделялись на его фоне отчетливо, даже вызывающе. Шатаясь, Дуглас дошел до аптечки, выгреб размокшие упаковки таблеток, забросил в горло несколько капсул и с трудом проглотил. Разболтал в холодной воде, отдающей тухлятиной и тиной, полпачки сухого киселя и начал пить, уговаривая желудок принять каждый глоточек. Его трясло; умирать, по крайней мере, раньше твари, да еще и от какой-то язвы, а, по большому счету, от пьянства, ему не хотелось.
Совладав с киселем — к омерзительной, тоже в чем-то роднящейся с запахами Норт-Рока смеси привкусов на корне языка прибавился ароматизатор «Лесная ягода» — Дуглас разложил на столе карту города, смахнув остатки грязной посуды, отыскал маркер — хотел послюнить, но передумал — и стал отмечать квартиры, в которых были найдены трупы.
Вероятно, тварь не слишком озадачивалась выбором жертвы — первые несколько квартир выстраивались в линию на той улице, где мерзость нырнула в люк, даже по одной стороне.
Страница 5 из 15
