Водосток

— Квартиры осмотреть можно?

— Можно, конечно, — Виктор чему-то усмехнулся.

— Вообще говоря, ты эти дела ведешь — тебе все можно.

— Спасибо, — с жаром поблагодарил Дуглас, вникнув в смысл его слов.

— Да не за что, брат. Может, хоть по ночам шататься перестанешь. И еще просьба, — добавил Виктор, когда Дугласу уже казалось, что тот нажал кнопку отбоя.

— Поешь, прежде чем ехать.

«Откуда он все знает?» — вяло удивился Дуглас, шагая к автобусной остановке.

Первая квартира была на пятом этаже — выше, чем те, в которых находили тела, отметил Дуглас. Темно, сыро, как и везде. Грязно — на кухне и в ванной вода на полу, в ней размокают немногочисленные обрывки туалетной бумаги — опрокинута урна — и покрытое пятнами грязи полотенце. Заметив использованную прокладку у себя под ногами, Дуглас отвел глаза. В самой ванне — застойная многодневная вода (впрочем, как и у всех). В жилой комнате порядок; на спинке кровати висит кофта, юбка, теплые колготки. Похоже, собиралась на работу — там и хватились.

В раздумье он обошел квартиру еще раз, заглянул в холодильник и шкафы. Наклеил бумажную пломбу на входную дверь и поехал к следующей.

Горка раздавленной посуды в раковине, обильно залитой ржавой водой и моющим средством, но все равно уже начавшей издавать влажный гнилостный запах. На остатках пищи — черно-бирюзовые подпалины плесени. Рядом с раковиной — хлебный нож с зубчатым лезвием и заплесневевшей рукояткой, почему-то брошенный на плиту, и скомканная салфетка. На полу — та же жирная жидкая грязь, что и в квартирах погибших. Грязные пятна — при доле фантазии их можно принять за отпечатки рук — на скомканной клеенке обеденного стола. В углу — миска с расползшимся в кашу сухим кормом, но кошки или собачки не видно. Впрочем, могли забрать те знакомые, что обнаружили пропажу.

Третью квартиру опечатывать не приходится — там есть другие жильцы: жена пропавшего и двое детей-дошколят непонятного на первый взгляд пола.

Женщина отводит его на кухню, кутаясь в теплую куртку и придерживая потомство за плечи, словно боится упускать из виду. Не спрашивая Дугласа, кипятит на газу чайник — для себя.

— Собирался на работу. Около шести утра, — за весь их разговор она ни разу не называет супруга по имени.

— Закрылся в ванной, брился старым станком. Громко топал, ворчал, что непривычно, — голос женщины вдруг взлетает до какой-то небесной, звенящей высоты, задерживается на секунду там и снова раненым жаворонком падает до глухого и ровного.

— А потом перестал. Я думала — задремала, не заметила, как ушел. Пока дочка в туалет не запросилась — она одна боится с тех пор, как свет выключили. Подходим — а дверь изнутри закрыта.

— Там, внутри, что-то изменилось?

— Грязно там было, — ожидаемо отвечает женщина, глядя в сторону.

— Как будто канализацию наконец прорвало. И ведь…

— Что — «ведь»? — вздрагивает Дуглас, как кошка в засаде на воробьев за стеклом, которую вдруг задели по уху.

— Дочка — вторая, не та, которая боится, говорит, что утром слышала звук. Бульканье, как когда в раковине пробивают затор. Говорит, «когда папа еще не ушел» — ее голос снова устремляется вверх и замирает.

— Слушайте, миссис… — он понимает, что не посмотрел даже имен пропавших, но женщина не в состоянии заметить его замешательства.

— Я оставлю вам фонарь, — он роется в кармане и достает свой, служебный.

— Хороший фонарь, довольно мощный. Во-первых, чтобы дети не боялись темноты. Во-вторых, если заметите что-то подозрительное — проверяйте только со светом, понятно?

Она протягивает руку за фонарем и вдруг хватает его за рукав. Дуглас едва не вскрикивает от неожиданности и сразу же вспоминает, как напугал вчера женщину в синячной куртке.

— Вы что-то знаете! — выдыхает она ему в лицо.

Дуглас высвобождает рукав и встает, со стуком положив фонарь на столешницу.

— Я знаю только, что оно может бояться света. Не думаю, что оно вернется, но — кто знает.

Он почти пятится до входной двери — ему кажется, что женщина сейчас вцепится ему в горло, требуя рассказать. И она действительно следует за ним шаг в шаг, но не кидается, и он выскакивает на лестницу.

Вечером Мэттью, вроде бы, не заметил, что ужин — не покупной. Мелисса, для которой возвращение к супермаркету и поджидающему там Психопату казалось более опасным, чем уже привычные избиения, перевела дыхание и надеялась, что в этот раз пронесло.

Утром Мэттью встал с больной головой; виной тому наверняка было похмелье — он пьет все больше с тех пор, как отключился телевизор — но, учуяв запах газа, он счел его более подходящей причиной.

Замужество давно научило Мелиссу ожидать удара в любой момент; но все-таки, ставя на стол завтрак, она ждет его меньше всего. Мэттью пинает ее в спину и впечатывает в столешницу лицом.