Еще в тот момент, когда радио разражается мелодией новостной заставки напополам с белым шумом, Дуглас понимает, что его нужно выключить, но раньше, чем он успевает — от резкого подъема боль простреливает спину — выдернуть штекер из розетки, ведущая сообщает о том, что в окрестностях туннеля Норт-Рок найдено мертвое тело.
Добавить в моё избранное
50 мин, 19 сек 6446
Скользя, она впивается пальцами в раму и переносит левую, отталкиваясь от скрипнувшего кресла.
Внизу снова негромко, с издевательской деликатностью похлюпывает тварь. Мелисса с трудом отпирает шпингалет — на белой краске остается измочаленная полоска желтых заноз — и тянет раму на себя, сначала осторожно, а затем уже изо всех сил, рискуя свалиться в комнату, если та откроется. Вспухший горбом подоконник не позволяет; и краем глаза Мелисса замечает снаружи, у подъезда, прохожего, отчаянно машущего руками. «Должно быть, принял за самоубийцу» — догадывается Мелисса. Горькая насмешка: ее, изо всех сил пытающуюся спастись, посчитать самоубийцей.
— Помогите мне! — кричит она, уже не боясь обнаружить себя.
— Помогите!
И всем телом бьется в стекло, но слышит лишь слабый хруст; и тот час больная нога снова подворачивается, так что, ударившись о ребро подоконника бедром, Мелисса летит на пол.
От удара темнеет в глазах; что-то мягко-осклизлое ощупью хватает ее за ногу, она вырывается и на четвереньках ползет к освободившемуся проему в кухню, шлепая по мокрой грязи — и, может быть, даже по телу твари — руками.
Ей удается выпрямиться, схватившись за разломанный косяк — тварь все же выдавила двери. И тут, сама не зная зачем, от взгляда на зубы ломаных досок, Мелисса поддается желанию обернуться, вместо того, чтобы бежать.
Тварь еще у подоконника, слабый, какой-то серый свет из грязного окна падает на ее спину — покатый вздымающийся горб. У пола яйцевидное тело словно перехвачено перетяжкой и ниже — разрезано на множество разноразмерных языков, хвостов или щупалец, слабо постукивающих по полу в каком-то переменном ритме.
Мелиссу охватывает что-то, похожее на паралич, она болезненно силится вдохнуть; тварь же, наоборот, с шумом втягивает воздух и, вздувшись, как полупрозрачный колокол, несется к ней.
Мелисса пятится; секунду спустя тварь попросту сшибает с такой силой, что женщина через всю кухню отлетает к раковине, и впечатывает лопатками в нержавейку. Возвращение на исходные позиции, отмечает Мелисса, у меня еще ни разу не получилось сбежать на самом деле.
Мелисса пытается оттолкнуть тварь; но пальцы скользят по хлюпающей, сминающейся в складки паутинисто-серой поверхности, словно она пытается оттолкнуть полупустой, но огромный бурдюк с водой. Ей удается чуть приподняться — и за спиной твари она видит распростершегося под столом Мэттью.
Тварь хватает Мелиссу за плечи и, опираясь на ее трещащие от тяжести кости, разворачивается. На долю секунды в бесформенном теле медузы угадываются контуры человеческой фигуры, а затем вынырнувшая из клубка серых обрывков голова разворачивается глубокой воронкой. Раскачиваясь, воронка опускается на голову Мелиссы; и шум крови в ушах превращается в трансформаторный гул — равномерный, удушающий и усыпляющий. На волосы что-то льется, вернее, капает, тягучее, как мед или гной, ползет по щекам, по векам зажмуренных глаз, намертво склеивая ресницы; течет по разбитым губам и щиплет. Мелисса думает о маленьких мертвых рыбках — этаких гнилых серебряно-черных капельках, готовых склизко нырнуть в ее ноздри или горло; и о том, что казнимым в средневековье надевали на голову черный мешок. Такой же — гнилостный, грязный, пропитанный лившейся из горла кровью сотен других, изжеванный у основания гильотиной.
«Ты не можешь казнить меня, — вдруг вырывается у нее внутренний крик. Белым, слепящим росчерком на темноте гула и удушья.»
— Ты не можешь судить меня!«.»
И она вцепляется пальцами в вальковатый, наверняка нежный и чувствительный, край воронки — и от его хлипкости Мелиссу снова охватывает приступ животной злобы; рвет ногтями разлезающееся в ошметки грязи. Ее голову вдруг сдавливает — до хруста смещающихся костей черепа — и гнойная слюна твари льется дождем, пропитывая ее кофту.
Мелисса вгрызается в собственный язык и тянется к плите, сбивая баллончики; находит кнопку пьезоподжига, ждет, когда липкую руку с шипением облизывают язычки голубого пламени. Наконец рукав кофты занимается огнем, и — уже благодаря бесконечному гулу в голове, не позволяющему ей взвыть от боли — Мелисса бьет этим факелом вперед и вверх, в стебель воронки.
Тварь разжимает хватку, и она выскальзывает из чавкающего капюшона, откатывается по полу, наваливаясь грудью на горящий рукав — больше терпеть нет сил.
Бурля, ком грязи кидается на нее — и вдруг резко съеживается под бьющим в него столбом света. Следом звенит бьющееся стекло, и тварь задом, не убавляя скорости, шарахается в ванную. Там что-то с треском ломается; плещет, как сбегающая в слив вода.
Дуглас спрыгивает на пол, сжимая ручку раскачивающегося фонаря, и вбегает следом, натыкаясь взглядом на развороченный унитаз.
— Ушла, мразь. — выдыхает он, прислоняясь к косяку, и рукавом вытирает лоб.
— Эй, миссис, вы целы?
Внизу снова негромко, с издевательской деликатностью похлюпывает тварь. Мелисса с трудом отпирает шпингалет — на белой краске остается измочаленная полоска желтых заноз — и тянет раму на себя, сначала осторожно, а затем уже изо всех сил, рискуя свалиться в комнату, если та откроется. Вспухший горбом подоконник не позволяет; и краем глаза Мелисса замечает снаружи, у подъезда, прохожего, отчаянно машущего руками. «Должно быть, принял за самоубийцу» — догадывается Мелисса. Горькая насмешка: ее, изо всех сил пытающуюся спастись, посчитать самоубийцей.
— Помогите мне! — кричит она, уже не боясь обнаружить себя.
— Помогите!
И всем телом бьется в стекло, но слышит лишь слабый хруст; и тот час больная нога снова подворачивается, так что, ударившись о ребро подоконника бедром, Мелисса летит на пол.
От удара темнеет в глазах; что-то мягко-осклизлое ощупью хватает ее за ногу, она вырывается и на четвереньках ползет к освободившемуся проему в кухню, шлепая по мокрой грязи — и, может быть, даже по телу твари — руками.
Ей удается выпрямиться, схватившись за разломанный косяк — тварь все же выдавила двери. И тут, сама не зная зачем, от взгляда на зубы ломаных досок, Мелисса поддается желанию обернуться, вместо того, чтобы бежать.
Тварь еще у подоконника, слабый, какой-то серый свет из грязного окна падает на ее спину — покатый вздымающийся горб. У пола яйцевидное тело словно перехвачено перетяжкой и ниже — разрезано на множество разноразмерных языков, хвостов или щупалец, слабо постукивающих по полу в каком-то переменном ритме.
Мелиссу охватывает что-то, похожее на паралич, она болезненно силится вдохнуть; тварь же, наоборот, с шумом втягивает воздух и, вздувшись, как полупрозрачный колокол, несется к ней.
Мелисса пятится; секунду спустя тварь попросту сшибает с такой силой, что женщина через всю кухню отлетает к раковине, и впечатывает лопатками в нержавейку. Возвращение на исходные позиции, отмечает Мелисса, у меня еще ни разу не получилось сбежать на самом деле.
Мелисса пытается оттолкнуть тварь; но пальцы скользят по хлюпающей, сминающейся в складки паутинисто-серой поверхности, словно она пытается оттолкнуть полупустой, но огромный бурдюк с водой. Ей удается чуть приподняться — и за спиной твари она видит распростершегося под столом Мэттью.
Тварь хватает Мелиссу за плечи и, опираясь на ее трещащие от тяжести кости, разворачивается. На долю секунды в бесформенном теле медузы угадываются контуры человеческой фигуры, а затем вынырнувшая из клубка серых обрывков голова разворачивается глубокой воронкой. Раскачиваясь, воронка опускается на голову Мелиссы; и шум крови в ушах превращается в трансформаторный гул — равномерный, удушающий и усыпляющий. На волосы что-то льется, вернее, капает, тягучее, как мед или гной, ползет по щекам, по векам зажмуренных глаз, намертво склеивая ресницы; течет по разбитым губам и щиплет. Мелисса думает о маленьких мертвых рыбках — этаких гнилых серебряно-черных капельках, готовых склизко нырнуть в ее ноздри или горло; и о том, что казнимым в средневековье надевали на голову черный мешок. Такой же — гнилостный, грязный, пропитанный лившейся из горла кровью сотен других, изжеванный у основания гильотиной.
«Ты не можешь казнить меня, — вдруг вырывается у нее внутренний крик. Белым, слепящим росчерком на темноте гула и удушья.»
— Ты не можешь судить меня!«.»
И она вцепляется пальцами в вальковатый, наверняка нежный и чувствительный, край воронки — и от его хлипкости Мелиссу снова охватывает приступ животной злобы; рвет ногтями разлезающееся в ошметки грязи. Ее голову вдруг сдавливает — до хруста смещающихся костей черепа — и гнойная слюна твари льется дождем, пропитывая ее кофту.
Мелисса вгрызается в собственный язык и тянется к плите, сбивая баллончики; находит кнопку пьезоподжига, ждет, когда липкую руку с шипением облизывают язычки голубого пламени. Наконец рукав кофты занимается огнем, и — уже благодаря бесконечному гулу в голове, не позволяющему ей взвыть от боли — Мелисса бьет этим факелом вперед и вверх, в стебель воронки.
Тварь разжимает хватку, и она выскальзывает из чавкающего капюшона, откатывается по полу, наваливаясь грудью на горящий рукав — больше терпеть нет сил.
Бурля, ком грязи кидается на нее — и вдруг резко съеживается под бьющим в него столбом света. Следом звенит бьющееся стекло, и тварь задом, не убавляя скорости, шарахается в ванную. Там что-то с треском ломается; плещет, как сбегающая в слив вода.
Дуглас спрыгивает на пол, сжимая ручку раскачивающегося фонаря, и вбегает следом, натыкаясь взглядом на развороченный унитаз.
— Ушла, мразь. — выдыхает он, прислоняясь к косяку, и рукавом вытирает лоб.
— Эй, миссис, вы целы?
Страница 9 из 15
