Восставший из Ада. Анафема

Оливер, что-то сейчас промычал, вскинув вверх свою мужа городского бандита и преступника пьяную вялую, растрепанную с черными кучерявыми длинными волосами голову. И, видимо, пытаясь, рассмотреть еле шевелящимися своими синими в отекших от перепоя веках глазами перед собой Гамаль Шаадим, что была сейчас уже не в вечернем праздничном наряде, а в старинной одежде. В иудейском платье. Красной симле. В туго затянутом на ее гибкой талии широком поясе, в сандалиях и белом на голове, накрученном платке, под который были убраны служанки Элимы волосы. А на полах в восточных коврах уже лежала совершенно другая, снятая с Оливера Макафферти одежда. В красивой вышивке самих тканей и кожи, старинная и принадлежащая воину ассирийцу. Шатер был уставлен теперь оружием и висели на специальном не высоком приспособлении воинские кольчужные доспехи. А наверху над ними, сверкающий металлом остроконечный такой же старинный ассирийский шлем. Над самой постелью с витиеватыми тонкими опорами балдахина, на, левой из них. На вбитом гвоздике в сам столб красовался большой круглый воинский черный щит. И там, висел в черных ножнах кривой лезвием с красивой филигранной рукоятью ассирийский меч. На поясном кожаном ремешке.

Джудит Флоэрти была сейчас в таком потрясении и недоумении, что не могла даже открыть своего девичьего рта. У нее даже свело на миловидном смуглом в кофейном отливе чернобровом личике скулы.

Все вокруг нее менялось в мгновенье ока. Как и она сама. Забывая свое истинное даже имя. И превращаясь в другую совершенно женщину.

Сейчас, тоже одетая, в черное в вышитых красивых узорах платье Симлу древней библейской иудейки вдовы, опоясанная по гибкой девичьей талии широким поясом. В золоченых сандалиях, богатой горожанки осажденного на высокой горе с крепостными высокими стенами города. Что был виден сейчас ее ошеломленными девичьими глазами, там за самим приоткрытым от входных пологов шатром.

Там горели ярко воинские до самой горы костры и бродили в темноте ночи вооруженные воины.

Не было, ни тридцатиэтажного городского отеля. Ни его большой полустеклянной крыши, ни рам, ни окон. Да и, вообще, не было даже мегаполиса и города Нью-Йорка. Лишь в небе горели, мигая все те же звезды и яркая желтая, как и прежде луна. Слышно было громкое ржание лошадей, и оглушительно звонко стрекотали в ночной траве и цветах ночные сверчки и кузнечики. Сам воинский большой шатер стоял на самой выжженной жарким летним солнцем земле.

— Придержите его, моя госпожа – произнесла служанка Элима, скорбящей по мужу Манасию вдове и горожанки осажденной Ветилуи Иудифи. Отшвырнув в сторону и далеко снятые с задранных вверх мужских ног мужа и ненавистного врага любовника Олоферна нательные из белого шелка штаны шосы. Оставив того лишь в одной рубахе и узких старинных плавках танга. Сама, вдруг спохватившись, практически бегом подлетела к входным пологам и шатровому порогу круглого высокого воинского шатра, стоящего посреди большого ассирийского лагеря, среди таких же шатров в древней Эридонской долине. Меж высоких скалистых выжженных жарким солнцем гор. Она, осторожно, как бы выглянув из него, торопясь и быстро задернув своими руками входные пологи, снова была на своем месте у любовной в белых шелках и кружевах постели сидящего, и еле живого от хмельного перепоя военачальника и полководца свирепого мужа ассирийца Олоферна.

— Вот теперь, порядок — произнесла служанка Элима, подбегая обратно к постели ненавистного врага мужа.

Шатер был полностью надежно закрыт и все, что тут творилось уже не было видно никому снаружи.

Теперь, они были втроем и в полном уединении в этом шатре и этой темной холодной ночью.

А как все начиналось. Она, как Иудифь все помнит. Странным образом. И все четко до самого последнего момента и эпизода.

Пьяная резвая гулянка. Победоносные выкрики приближенных к Олоферну воинов ассирийцев. И его этого ненавистного мужа полководца хвастовство. О падении скором и захвате Ветилуи.

Как он тискал ее всю перед своими гостями и целовал. А она ему мило подыгрывала ради вот этой последней роковой решающей ночи любви.

Элима металась перед гостями и поила их вином как и его ненавистного своего и ее врага.

Но вот, все гости уже давно ушли по своим ночным жилищам. Он их сам выгнал прочь, ибо хотел сейчас любви и безудержных сексуальных половых ласк. Олоферн даже выгнал свою любимую наложницу Нису. Ей нашлась этой ночью хорошая достойная замена.

Теперь доступ сюда был всем запрещен строго настрого до самого рассвета и утра. И никто не побеспокоит их троих в этом большом круглокупольном шатре.

Пологи на входе были плотно закрыты, и тут становилось душно и жарко. Горели черные восковые свечи в подсвечниках и пылали ярко старинные масляные лампады. А едкий белесый клубящийся дым, подымался под сам круглый шатровый купол.

Он, любовник и военачальник Олоферн, зашевелился, и, похоже, стал просыпаться и выходить из пьяного оцепенения и забытья.

— Иудифь – он произнес ей, еле двигая ртом и языком, съедая слова – Где же ты, любовь моя?