Война бюрократа

В столовой одна из дородных служанок накрывала на стол — индо такое не поручишь, больно сложно им управляться с мелкими предметами, приходится людей нанимать, лишние траты. Папенька, с набухшими синячищями — бессонная ночь сказывалась — под глазами в кампании самого стойкого собутыльника, наблюдал как разливают молоко.

На стене напротив входа радостно скалилась своему пастуху пастушка — отвратительно безвкусная картина, надо отметить. Зато матушкина любимая. Матушка вообще обожала всякие яркие и мещанские вещи: фарфоровых барашков, тяжелые золоченые портьеры, чайанские расписные веера. Вот стулья из дуба, тяжелые, с высокими спинками, оббитыми темно-красным бархатом, были хороши. Лет десять назад, сейчас они, как и многое другое, нуждались в ремонте.

— Да осенят вас фьятто, сеньо, отец, — Мариэтта выдавила вежливую улыбку, усаживаясь за стол.

— Этти, девочка, как ты выросла с последней встречи, — восхитился помятый и усатый гость, -прям хоть сейчас замуж.

Мариэтта, хоть убей, не помнила его имени, да и вид его воспоминаний не пробуждал. То ли сеньо Ринальдо, то ли Фернандо… все они сливались для нее.

Лишенная внимания сенья Дарита резко отодвинула стул, ножки которого особо противно заскрипели.

— Эсти, так когда ты дочь замуж-то выдавать собираешься, а? — хохотнул неизвестный сеньо.

Мариэтта с трудом удержала вежливую улыбку на лице, а вот отец скривился, точно уксуса отхлебнул, вместо любимого лангского виски.

Увы, сенья Мариолла, единственная дочь своего отца, давно засиделась в девах. Ни красоты, ни приданного. Возможно у нее как наследницы знатного имени еще могли бы быть надежды на удачное замужество, но, увы, полуразвалившееся поместье — дражайший дон Эстебан слишком пристрастился к игре в кюэдо — да и какому кабальеро придется по нраву то, что его суженая на полголовы выше. Так что удар пришелся по больному.

Иногда Мариэтта подумывала о том, чтобы уйти в монастырь — то же орден кармелианок выглядел вполне достойно. Но и тут были определенные преграды — кому она там нужна, бесприданница двадцати семи лет от роду.

Служанка чуть подвинула к ней тарелку с рагу, отец облегченно, украдкой, вздохнул. Завтрак подан и за едой можно, эдак, невзначай, пропустить неудобный и неприличный вопрос.

Мариэтта уставилась в тарелку, разварившиеся овощи мрачно уставились в ответ. Прошлая кухарка, несомненно, готовила куда вкуснее. Вероятно, именно поэтому она у них и не задержалась, польстившись на куда более высокое жалование. А им теперь приходилось давиться этим… рагу.

Дарита аккуратно разрезала овощи на части, в одной руке нож, в другой вилка, мизинец манерно отставлен. Хлеб, конечно, только двумя пальцами… Было бы перед кем манерничать. Вон, гостивший сеньо с именем, постоянно вылетающим из головы, так не стесняется говорить с набитым ртом и громко хохотать за столом. А Дарита еще и улыбается, хотя, по ее мнению, смех во время трапезы (и смех вообще) оскорбляют фьятто.

Мариэтта чуть отодвинула от себя блюдо. Есть более не хотелось, начало даже мутить. Приглашенный сеньо чавкал как свинья в хлеву, батюшка запивал молоком прямо из посеребренного графина вечное похмелье, а Дарита особо противно прихихикивала. Это было непереносимо.

— Сеньо, прошу меня простить, — Мариэтта аккуратно отодвинула тяжеленный стул, — кажется, я переоценила свои силы и теперь вынуждена вас покинуть. Мне дурно.

Уходить прямо вовремя средины завтрака было верхом неприличия, но что ей до репутации?

Сеньо Дарита, глядя с нескрываемой неприязнью, вызвалась ее сопровождать, но Мариэтте удалось откреститься от «помощи» и та, к нескрываемому облегчению обеих, осталась в обществе так пришедшегося ей по душе кабальеро. Отец не обратил на ее уход особого внимания — у него были свои проблемы и ему тоже было нехорошо.

Почти вылетев из столовой, Мариэтта захлопнула двери, прислонившись к ней спиной. Как же ей хотелось впечатать кулак в лицо нахального сеньо. О, она могла — отец научил ее этой нехитрой премудрости, также как и стрельбе из мушкета. Только чтобы ей это дало — кроме дурной славы да душевного спокойствия при виде сломанного носа.

На беленых, кое-где потрескавшихся стенах паутина. А, вот и паук — жирный, с большим сероватым брюшком. Крупный, где-то с ее далеко не маленький кулак, но не ядовитый.

Мариэтта чуть приподнялась на цыпочки и сдернула паука, попутно обрывая паутину. Ходить в гости следовало с подарками. Пусть и символическими.

Далее ее путь лежал в крыло для слуг, еще более развалившееся, старое и темное. Стены там давно не белились, полы не красились, и царило полное запустение. Сейчас там не так много обитателей — две служанки, кухарка и трое рабов. Старый Ишш, их конюх и садовник, его семнадцатилетний внук да нянюшка. Вообще, принято, чтобы рабы жили в отдельном бараке, но у них не так много рабов. Тем более, и отдельного барака нет. Еще в позапрошлом году сгорел да так и не отстроили.

Мариэтта чуть остановилась перед очередной дверью, в конце коридора, прямо за лестницей. Здесь жила старая Шиия.