Возвращение солдата

Весна, чахлая и непродолжительная, быстро сменяющаяся настолько же коротким и слабовыраженным летом, подползала к горам всегда как-то неуклюже, словно стесняясь спросить законного разрешения и обходя боком эти владения снега, холода и вечной натянутой угрозы. Она никогда не была здесь ни красивой, ни — впрочем, это бывало, хоть и редко — особенно солнечной, и даже слабые доводы в виде быстро загибающейся под ночными заморозками травы мало помогали ей в попытках отвоевать законное место в ежегодном течении.

Состав, деловито стуча колёсами и переборками, шатаясь на стыках старых, давно не заменявшихся рельс, прокладывал свой путь по становящемуся золотистым от заката снегу к самой верхушке карты — северному городу, располагавшемуся в десятке миль от гор. И ни ему, ни машинистам не было никакого дела до того, кто ныне сидел в последнем вагоне, приткнувшись к перестенку и рассеянно глядя в светлеющие под кислым февральским вечерним солнцем, постепенно перетекавшие в холмы равнины, а год назад считался вполне, накрепко и навсегда покойным.

Зольф Кимбли слышал, хоть и не вполне отчётливо, не так ясно и механически разграничивая полутона, как стучат под ним колёса, вычеканивая вечно повторяющуюся незамысловатую песню щербато-выезженной железной дороги, и чуть заметно улыбался.

Слух не удавалось восстановить полностью даже через полгода, и одной стороной мозг до сих пор не воспринимал звуковых волн вообще, но возможность хотя бы так, пусть слабо и не столь остро, быстро и чётко, как прежде, ощущать и читать вибрацию пространства придавала каких-то невидимых сил.

Два месяца абсолютной звонкой пустоты, обеспамятевших отголосков прошлого и безмолвия, были тяжким испытанием, и иногда Кимбли даже ловил себя на колкой предательской мысли, что предпочёл бы ещё с десяток лет отбыть свой срок там, вне времени — по крайней мере, там все ощущения исправно служили ему и не намеревались отшибаться. Ловил — и злился: скис, что ли? Гордость потерял? Забыл, что в прошлом натворил, когда с полным сознанием и желанием участвовал в геноциде? Вот и прими как должное всё то, что заслужил.

Рассуждать, конечно, получалось по справедливости, но всё-таки это было иногда почти до слёз невыносимо, словно его не только оглушили, но и вдобавок сделали немым, так как зачастую любое нормальное общение сводилось к отчаянной жестикуляции. От безысходности, скуки и невыносимой нудноты госпитально-постельного режима, запрещавшего какие бы то ни было попытки пошуметь и отвлечься от невесёлых мыслей, Кимбли выучил словарь жестов для глухонемых за неделю с лишним, пока пребывал в больнице, куда притащился вечером в первый же день и от усталости упал в дверях, и с чистой совестью отрабатывал навыки на нарвавшихся на разговор собеседниках.

Да и собеседников, как к случаю, в первое время было не просто много, а даже слишком много. Поначалу Кимбли очень долго и как можно более исчерпывающим манером приходилось доказывать, что он — это именно он, а не кто-нибудь другой, что было особенно затруднительно при наличии официальной даты его смерти и соответствующих записях в армейских архивах, и порой он, не выдержав под конец, на полном серьёзе обещал разнести всё к чертям. Правда, после такого заявления сомнений у скептиков оставалось хоть немного меньше. Потом начались сверки с общепринятыми фактами, ставшими мало-мальски известными хотя бы малому кругу лиц, и он устал подтверждать, что рубцы и шрамы на его шее были делом рук (а точнее уж, довольно острых зубов) раненой химеры. И, честно говоря, алхимик уже серьёзно не ожидал того, что хоть кто-то вспомнит о его глухоте, так что в ответ на вопрос «вы вообще ещё сможете как-то восстановиться?» Кимбли попросту расхохотался прямо в лицо опешившему врачу.

Кимбли знал, что оставшийся при нём незавершённый камень распадётся в ином измерении, отпустив силой отнятые души, и не особо надеялся на содействие с каких бы то ни было сторон. Но неожиданное сочувствие со стороны верхушки, той самой верхушки, которую он старался обходить стороной, не будучи в полных ладах, пришло неожиданно. И к тому же довольно своевременно: к тому времени, формально выздоровев, — вернее, его постарались довести до полагающейся мало-мальски здоровому человеку кондиции и сплавить из госпиталя подальше, опасаясь непредсказуемых последствий и дальнейших жалоб пациентов на, дескать, «глаза дурные» и«нрав какой-то чёрный» — Кимбли почти перестал общаться с людьми, забился в какой-то тихий угол и старался избегать расспросов, выжидая подходящего часа. Ему до смерти хотелось хотя бы немножко побыть наедине с собой и обдумать всё случившееся и все не особо воодушевляющие перспективы на будущее, в котором не предвиделось ни по-былому отчаянно-безрассудной работы, ни слуха, ни испытываемых эмоций.