Враньё

По подбородку течёт кровь. Моя и не моя. То, что называлось плотью, если откусить, сразу становится просто куском мяса.

Обыденность нас обгладывает так же. Пока не останется никому не нужный скелет голой общественной morality. И не кусочка своего. Стремление убивать себя в угоду хорошести для неких «всех».

Я полон бреда и зауми. Мысли носятся стаями воронья: серьёзные, громкие, тёмные и срущие на всё. Если взяться сворачивать голову каждой — поймаешь ощущение как у серийного маньяка-убийцы. Зато потом наступит блаженнейшая тишина. Если бы… Жертва возилась в слизи, пытаясь отползти от меня, забиться подальше. Я выплюнул мясо — начало остывать. Закогтил извивающуюся человеческую душонку за её тонкие рёбра, подтянул к себе. Беззащитный бритый затылок. Я люблю это место. Когда его нюхаешь, кажется, что ещё улавливаешь земные запахи: мамы, молока, свежего белья, сена, снега, дня. В это я и запустил свои клыки, режущие всё трепещущее, как масло. Ровно так, чтобы не упустить ни единой стекающей капли беспомощности и безысходности.

Меня прозвали Эстетом за мои предпочтения и привычки в ведении работы, рутинных дел. А по-моему я — псих.

Меня вечно сбивает с узконаправленного пути и водит кругами и тупиками. Меня бесит маршировка в ногу. Поначалу я лишь оглядывался постоянно на других, оценивал себя и их, сравнивая, стараять выбиться из серой массы. Я держался лишь на собственной гордыне, передёргиваясь каждый раз, когда находил у себя стандартные, общие реакции и привычки. Я был обязан быть выше всех! Я — исключительный, неповторимый!

А остальные, с их каждодневно повторяющимся бредом существования — только тараканы. Вечно ищущие самых лёгких путей к удовольствиям. Предпочитающие — не думать.

Я же — счастливчик и проклятый… Сейчас-то я понимаю, что я всего лишь болен. Извращенец.

У моих коллег всё просто: убивай и терзай. Страх и ужас они гребут горстями, забивая себе рот, глотая, давясь, вечноголодные по этому. Боль и мучения — вот их удовольствия. И побольше, и попроще. Для меня это — помои.

Я хожу по нашим особым территориям. Меня не интересуют убийцы, воры, насильники, самоубийцы, предатели. Тут я нахожу души тех, кто провёл своё земное рождение как последний идиот, забив голову тщетой, суетой и праздностью. Причём, ЗНАЯ, что душе надо трудиться. И единственное возможное для этого здесь место — Земля.

К чёрту, к чёрту!

От меня никуда не денешься.

Кровавое месиво затылка, конвульсии. Теперь ты не можешь уползти, но это не означает, что ты перестаёшь чувствовать. Мой язык, медленно, в предвкушении, лижущий твой позвоночник. Ты был безхребетной тварью, значит, он тебе не нужен. Начав с копчика, я стал выдёргивать позвонок за позвонком, раскидывая их вокруг, не забывая говорить с душонкой. Ну, расслабься, получай удовольствие, я же лишаю тебя того, что и так не твоё, никогда твоим не было, никогда твоим не будет. Смотри, это — твои квартиры и машины… Хряск, и мокрый шлепок окровавленного хряща возле лица душонки; смотри, и это — твои любовницы и жёны… хряск, шлёп; это — дети… хряск, чпок; это — родители… хряск, чпэк; это — твои обещания и мечты о праведной жизни… хряск; это — твои пустые высокомудрые разговоры и как бы любовь к Богу… хряск!

Вопрос, душонка: чего я не могу тебя лишить? Верно: того, чего у тебя нет. Чего? Не кричи, это не так больно. А, кричишь, потому что знаешь — чего у тебя нет. Правильно: действий нет. Шагов, дела, работы, поступков. Нет. И шанс ты свой у-п-у-с-т-и-л. Навсегда. Навечно.

Вот он, тот вопль отчаяния и безысходности, что мне нужен. Сладкое для меня — осознание собственного бессилия. Да, теперь ты приобрёл меня. Будем встречаться часто и вечно. Когда ты мог что-то изменить, ты не захотел. Теперь за тебя буду хотеть я. Ненавижу всех подобных тебе!

Я скатал душонку в скользкий шар, запустил его в серую мглу. И был сыт целых пять секунд.

Потом наслаждение растворилось, угасло. Идти искать дальше нечто новенькое….

Истерика меня застигла как всегда внезапно. Я упал на песок, крича, брыкаясь, не в силах успокоиться, понять в чём же дело. Что-то внутри орало и бесилось, не в состоянии объяснить членораздельно — чего хочет. Не в первый раз уже — душащие слёзы, вопли от ощущения тесноты и неспособности понять. Я бился черепом о песок, кулаками, всем телом, но не мог понять: что меня так мучает?

Мозговая непроходимость.

Я — псих, точно.

После этого мне обычно очень пусто и всё равно. Хочется заняться членовредительством, словно мстя себе за что-то. Плохо, тоскливо.

Погладив себя по раскалывающемуся от невозможности понять черепу, я привстал. Одел ледяную маску. Сейчас я холодный, целеустремлённый и невероятно прекрасный. Идиот! Ну что же ты прячешься?! Ведь стоит тебе понять, докопаться и я чую, что ты сдвинешься на долю миллиметра, станет невероятно легче, прозрачнее, правильнее! Кретин. У меня не та позиция. Я не смогу, сидя в банке, прочитать наклеенную на ней бирку. Один — не могу. А я — один.