Время шестерёнок

Младшего наследника приходилось останавливать дважды и отбирать у него кошек. Вещи входили в одни ворота и выходили из других, и ни одна из них не вернула себе былой облик. Всё-таки, решили пожертвовать канарейкой, которая преобразилась в миниатюрного павлина во всех подробностях. Царь был восхищён до глубины души и обнял дурно пахнущего, едва стоящего на ногах творца, как брата. Было решено устроить торжественный ужин, приготовили комнаты, и в чёрном сердце сына Фаберже шевельнулось незнакомое ему чувство честной, истинной радости.

Под покровом ночи в танцевальную залу шмыгнули две невысокие тени. Одна — в пижаме, другая — в тонкой белой ночнушке. Тени безмолвно двигались сквозь темноту в сторону замка. Младший цесаревич, одетый в пижаму, шёпотом и щипками подгонял великую княжну к воротам замка. Он шептал ей на ухо всякие гадости и угрожал рассказать родителям два неприятных секрета, если она не пойдёт с ним и не будет делать, как он скажет.

Он не был так уж испорчен, не более, чем любой другой мальчик. Сейчас его вёл на испытание замка тот же импульс, что заставлял его подкладывать сестре лягушек в ящик с игрушками, гоняться за ней со змеёй в руке и пинать по щиколотке за обедом. Великая княжна шёпотом умоляла у ворот, не хотела идти внутрь, просила брата отпустить её обратно спать. Брат подтолкнул сильнее, пригрозив рассказать отцу, как именно был испорчен его любимый костюм. Сестра побледнела, поёжилась, и, роняя тихие слёзы, безмолвно вошла в левые ворота замка.

Мальчик закрыл ворота, и бесёнок в его сердце исполнил победный танец злорадства. Он допрыгал до круга, еле сдерживая смех, взял лягушку. Повернув ключ, он расквитался с сестрой за её ябедничество, умненькие замечания и жалобы. Замок запел, залязгал, и наследник испугался. Если кто проснётся, виновным объявят именно его. Мальчик начал придумывать, как лучше соврать. Фигурки танцевали. Мальчик старался полусонно моргать и выдумывал, как он только что проснулся и прибежал первым. Он так и моргал, пока замок не перестал петь, и не пришла пора открыть вторые ворота.

Первыми от вопля проснулись царь с царицей, пусть даже их комнаты и были очень далеко от залы. Они, как любые родители, без слов понимали, когда их детям угрожала опасность. Они пробежали мимо слуг и сонной охраны, и впереди мрачным призраком в бледном халате нёсся царь. Распахнув двери с такой силой, что треснула побелка, они ворвались в залу. Слуги бежали за ними по пятам. Младший наследник лежал рядом с замком в позе эмбриона, рыдал и содрогался, словно замёрз. Царь направился к младшему сыну, но тут со стороны дворца раздался звук. Он взглянул, и тотчас забыл о сыне.

В сказочном лесу родился ад. Между деревьями протискивалось булькающее и извивающееся нечто, похожие на зубы твёрдые образования скребли по металлу. Из дыр, которые раньше могли быть глазами, истекал гной, опухшее подобие рта напоминало гноящуюся рану. Пухлые, слизистые лапы подтягивали тело по сияющей тверди сказочного королевства, из колышущейся спины твари торчали какие-то трубки и нити. Оно заскулило в сторону столпившихся людей, обрывки ночной рубашки великой княжны ещё гнездились в складках плоти, обруч для волос сполз к провалившемуся носу. Слуги оцепенели от страха, и когда царица со стуком упала на пол, никто не дёрнулся помочь ей. Царь, которому шок не дал возможности испугаться, медленно поднялся и подошёл к дочери, чтобы её утешить.

Великая княжна умирала несколько часов. Её комнату забили досками, дверь закрасили штукатуркой. Тело нельзя было даже похоронить, настолько искорёженным оно было. От цесаревича осталась только сломленное, лишённое разума подобие человека. Дар речи ушёл у него за несколько месяцев, остался только призрак, который шатался по дворцу и часами глядел на стены и окна. Царю было немногим лучше. Временами он стоял и смотрел на трон как на нечто непонятное, его стали одолевать приступы плача или едкого гнева. Народу не сказали почти ничего, присутствовавшим слугам пригрозили смертью за малейшее слово правды.

Безумцу Фаберже пришлось хуже всех — если не считать великой княжны. Шестеро гвардейцев подняли его с постели. На голову ювелиру накинули мешок, а в живот вколотили кулак в латной перчатке. Его бросили в холодном подвале и оставили лежать связанным и с мешком на голове целые сутки. Когда его, обгадившегося и измученного, подняли на ноги, его встретил яростный, убийственный взгляд царя. Ювелиру не дали заговорить, а когда царский кулак разбил и без того треснувшие зубы, осколки впились в язык, и говорить он уже не смог. Царь избивал его, иногда останавливаясь передохнуть, почти два дня. После этого беспалые руки ювелира отрубили, оставшийся глаз выкололи, а самого его бросили гнить в самую тёмную и дальнюю камеру.