Vs

— Дома? — Пристальный, презрительный взгляд.

— Нет, — я хихикаю, это её нервирует — вон как дёргается.

— Там нельзя увидеть, как ты себя трахаешь. Девиантная форма нимфомании? Рефлексия? Чересчур острое ощущение мира? — мой голос становится выше, писклявее.

— Милый, отшлёпай меня. Милый, ударь меня плёткой. Милый, запихни мою голову в духовку. Она смеётся, откидывает с лица прилипшие прядки: — А зачем тогда здесь ты? Я встаю, отодвигаю табуретку. Цепи позванивают, задевая плечи. Её поза меняется, она выставляет себя напоказ, выгибается кошкой, которая уже чует разлитый в воздухе медный запах победы.

— Чтобы скрасить твоё одиночество. Присаживаюсь рядом с ней на корточки. Пол ледяной, её волосы поблёскивают в тусклом свете, как слюдяные струны. Я аккуратно беру ломкую руку, забрызганную засохшей кровью, вынимаю из неё нож. Она не сопротивляется, лишь смотрит затуманенным взглядом обдолбанной Мона Лизы. Касаюсь лезвием горла. Рука предательски дрожит, острие рвётся на волю, внутри головы ядовитым облаком нарастаёт желание и истерика, сползает дальше… — Это ведь так просто. Ты уже сломалась. Шестерёнки заели, разве не чувствуешь?Она вытягивает оружие из моих пальцев, кончик ножа упирается мне в живот. Снова круг, только теперь нарисованный сталью. Я щурюсь.

— Нет, это ты в дерьме.

— Взгляд, обрамлённый остриями ресниц, ползёт вниз, к паху. Ну да. Кто мы такие, чтобы сдерживаться? Если бы не странные законы этой игры, я бы давно сбил целку на ее жопе.

— Остроумие, проницательность, мастерство кукольника… — она поднимает бровь.

— Все прах.

У страха есть запах — слабый запах, который издают пересохшие губы, произносящие слишком уверенные слова, чтобы в них можно было поверить. Запах нескольких капель пота, которые впитались в ткань под мышками и, казалось бы, бесследно исчезли, привкус разгоряченной кожи. В холодном воздухе этого чертового подвала запах распространяется, как вирус. Мне кажется, что я — генератор, что мой ужас слишком заметен, а от этого хочется разрезать экран в уродливые лохмотья. Страх и вожделение стучатся внутри, собираются тугими комками, которые все ощутимее с каждым ударом сердца, которые выхаркиваются в убедительные фразы — тем убедительнее, чем меньше в них веришь. Ты тоже боишься, Мистер Опасная Бритва. Это как русская рулетка. Я тупо смотрела на руку, которой он берет мою, поднося лезвие так близко, что можно чуть наклониться — и ощутить поцелуй стали, единственно реальное чувство в каменном мешке вне времени. Контраст между тонкими пальцами и его сжатой кистью гипнотизирует, подталкивает переставить белые и черные фигуры, повернуть круг, чтобы низ стал верхом. Дрожь от холода превращается в дрожь от нетерпения. Жажда вампира впиться в незащищенное тело и разорвать его в клочья. Я чувствую, как подрагивают его руки. Не трогай меня. Не трогай меня. Мы меняемся местами, как в старинном водевиле. Две разваливающиеся мумии, соблазняющие друг друга окончательной смертью. Мы смотрим друг другу в глаза, желая, чтобы они показывали кинофильмы ненависти, которые прокручиваются внутри. Скопившееся зло так совершенно, что из него можно отливать черные камни. У меня остался для тебя последний сюрприз, мистер Джекил. Не стоило вкладывать оружие в руки своей тени.

— Хорошо, — Я напираю на нож, зажатый в двух худых ладонях, не отрывая взгляда от её лица.

— Но ты не сможешь. Ты просто слабая маленькая девочка, которая считает, что ее защищает ее жестокость. Ты не представляешь, что делать с трупом. Тебя будет мучить совесть. Тебя поймают, осудят, посадят в тюрьму. Знаешь, что там делают? — Голос снижается до интимного шёпота.

— Там… — Заткнись, — она облизывает губы, не замечая, как кровят вырезанные на коже знаки. Весь мир сошёлся на этом острие, на булавке, что медленно вонзается под ноготь бытия.

— Ты не сможешь. Никогда … — Лезвие прорезает ткань.

— Шах и мат… — Кожу.

— Сука, — Плоть. «— Если ты убьешь меня, ты проиграешь. Если ты уйдешь, ты проиграешь. Если ты решишь сдохнуть, ты проиграешь» Слово — всё-таки не нож. Последний остановить труднее. Надо было понять это раньше.