Vs

Женщины… Всегда стараются обратить свою слабость в силу. Защитный механизм, рассчитанный на то, что при виде беззащитного, ломкого тела на глаза мужчины раз и навсегда упадёт подёрнутая похотью пелена, полностью уничтожая бдительность и всякое подобие разума. Чтобы он превратился в животное, в один большой слепой член, тупой и неудержимый в своем стремлении отведать сладкого куска пиздятины. Когда она держит оружие, разрисовывая гипсовую кожу бордовыми линиями — я почти готов сдаться. Я вдыхаю тяжёлый, морской запах свернувшейся крови. Если она насилует сама себя — должен ли я оставаться в стороне или взять её руку в свою, надавить чуть сильнее, чем предписывает сценарий, наблюдая, как сталь проскальзывает, как хищно заглатывают нож края порезов по самую рукоять? Мне интересно, будет ли она кричать? Хотя нет, мне интересно — понравится ли мне её крик, когда она осознает, что сама втравила себя в эту игру, когда осознает, что убивает саму себя, а вовсе не меня. Каждым жестом, словом вбивает очередной гвоздь в свой гроб. Молоток крушит не мои кости, а разрывает последние марионеточные струны, соединяющие эту куклу с призрачной — и такой далёкой — реальностью. Я спрашиваю себя: если мы ходим не по кругу, а по спирали, где же чёртов конец? Цикличная ебля не может длиться бесконечно, кто-то рано или поздно кончит и, отвернувшись к стене, по-свински захрапит. Выдержи паузу. Мы можем заниматься этим all night long. Трахать друг другу мозги, пока один из нас не раскроется глубже, чем распоротый живот, вываливая протухшие кишки души на пыльный пол. Занятие достойное — достойное её извращённого ума, словно созданного для утончённого самоистязания. Разве такие как она (или) я не наслаждаются обугливающейся вокруг окурка коркой зажаренной кожи? И — да — разве она не выбрала правильную тактику в подходящий момент? Сырой, рыже-ржавый полумрак, белеющее воском, искаженное в похотливой улыбке лицо, скользкий на вид треугольник выреза, спёртый влажный воздух: её пальцы давят мне на череп, сжимают яйца, и я чувствую, что перестаю себя контролировать. Взгляд не хочет упираться ни во что кроме её обтянутой чёрным нейлоном промежности, мой мозг — он способен только на то, чтобы прокручивать нескончаемую черновую плёнку возможного секса, зажатую в потных ладонях законченного онаниста. Секс, секс, секс. Смерть. Спермотоксикоз. Будь честным с самим собой — ты проигрываешь. Вот она, сидит у стены с нарисованной ухмыляющейся физиономией фарфоровой куклы. Куклы, которая требует, что с ней поиграли, чтобы нерадивый хозяин сломал её, а потом горько рыдал на кучкой бесполезной рухляди. Одно прикосновение — и точёная фигура рассыплется на сотни острых осколков, блестящих и белых, как отполированная кость. Рука сжимает нож, с шелестом водит им по маленькой, вздёрнутой груди — лезвием плашмя, только обозначая границы ран. Острие прижимается к бледно-голубой жилке, бьющейся под кожей. Притворяется? Хватит ли ей смелости покончить жизнь самоубийством? Я не знаю. Секс. Пощупать вывернутые, влажные губы, пощекотать их, — то, что мне сейчас надо. No sex. Ей надо дойти до точки. Всё просто — поворачивай шуруп, пока не сорвётся резьба. Она ждёт, что я трахну её? Лукавый взгляд и подёрнутые слюной острые зубы, оголившиеся в натянутой усмешке, говорят — да. Хорошая актриса… Seductress.

— Самоконтроль? — Спрашиваю я, покачиваясь на табуретке. Смотрю в пол, на трещины, змеящиеся в плитке.

— Нет. Вспышка. Хрип. Цепь с хрустом врезается в тонкую прослойку плоти на шее, скользит ржавой слизью в руках. Ногти беспомощно скребут по полу, она дёргается, извивается, скулит, окровавленным червём пытается уползти, но я тяжелее — и я сверху. Удар по лицу, сочные губы взрываются изнутри багровыми нитями. Джинсы сдёрнуты, жёсткое проникновение парализует всякую волю. Цепь натягивается, хрип стихает, судорожные движения ног и рук слабеют. Бледная кожа на заднице, мокрая от ужаса пизда плачет под моими пальцами. Я зарываюсь лицом в её липкие волосы: — Видишь ли, детка, я могу эякулировать только в совокупности с убийством. Цепь оставляет уродливые вмятые рубцы. Вспышка. Нож прорезает ткань дальше, она играет краями кофты, показывая соблазнительные слайды грудей. Между зубов по-змеиному мелькает кончик языка, веки полуприкрыты, подёргиваются в оргастическом экстазе — накручивает себя, взводит, как курок револьвера. Я сплевываю на пол.

— Мне хочется тебя изнасиловать. Разбить лицо о стену, разрезать на куски и развесить на крючьях. Идеальная картина, место, которое для тебя подходит. Но тогда я проиграю, да? Дурацкие правила. Длинная кровавая полоса перечёркивает ключицу. Её лицо обращено внутрь себя, она пытается до чего-то докопаться — до гнилых тряпок, которые заменяют нам душу, разум, если можно так сказать. Если она что и найдёт, то гору использованных прокладок. Она думает, что у неё нет души — это не так. Душа есть, просто она чертовски сильно смердит.

— Иногда я хотел бы закрыть глаза и оказаться в другом месте.